— Ну нет! Я не буду больше читать ваше творение. Я вам сразу верну его!
— А если я все ваши замечания и пожелания реализую?
— Каким языком вы говорите, таким и пишете. Нет-нет, больше мы с вами не встретимся. Даже на том свете. На прощанье я вам советую: заверните ваш роман в толстую упаковочную бумагу, перевяжите его прочной веревкой, не бумажной, а самой настоящей, и забросьте подальше на антресоли, если они у вас есть. Если же нет, сделайте.
— Я прошу вас, прочтите еще раз, — жалобным тоном сказал Половинкин.
Литконсультант вздохнул и покрутил головой.
— В другие журналы предлагали ваш опус?
— Предлагал.
— Понятно. Зачем же вы гробите свое бесценное время на то, что никак не окупится?
— Почему же не окупится? Окупится. Я ведь вижу, как плохо пишут другие.
— Все?
— Большая часть.
— И вы решили следовать дурным примерам?
— Я не хуже их. И уверяю вас, будет день, когда я смогу подарить вам свою книгу.
— О нет! — тут же выставил вперед ладонями руки литконсультант. — Только не это! Уверяю вас, на свою книжную полку я ее никогда не поставлю.
Я спрашивал Половинкина, на кой леший он занимается не своим делом.
— Ты чудак, — ничуть не обижаясь, отвечал он тихим голосом. — Почему другие, такие же, как я, могут, а мне не дано? Чем я хуже их? У них и дома творчества, и бесплатные путевки в санатории, и творческие командировки, и еще другие блага. Так почему бы мне не воспользоваться наравне с ними?
— Ну-ну, давай, двигай.
Бывает, что я захожу к нему домой. Тогда он бежит за пивом, достает вяленую плотву, и мы молча занимаемся великолепным делом. Говорить нам не о чем, все и так давно известно. Убеждать, чтобы он отказался от своей несуразной затеи, не в моих правилах. Да и к чему? Уж лучше переводить бумагу, нежели пополнять армию пьяниц. Но все же иногда мне хочется, чтобы капризная девочка по имени Удача полюбила его, прижалась к его впалой груди. Чем он хуже других слабоодаренных? Ничем, только не такой ловкий. Так что же… за это — и к ногтю?
И мне запала в голову мысль — помочь ему напечататься. Но так сделать, чтобы он ничего об этом не узнал, и в редакции журнала не догадались бы, и у нас среди газетчиков не пополз бы мерзкий слушок. В общем, все надо сделать шито-крыто.
Я начал с того, что внимательно просмотрел за последние два года журнал «Заря». У нас это единственный журнал в городе. Он сер, как вечерняя тень. И этому есть объяснение. Его Главный редактор намертво ухватился за свое редакторское кресло, и поэтому все мало-мальски свежее по мысли, острое (а кому нужно тупое?) по постановке проблемы он начисто отвергает. И, как ни странно, это поощряется в горкоме Ивневым. Впрочем, что ж тут странного. Для Ивнева главное тоже — чтоб все было спокойно, чтоб никаких «проколов». Пусть будет бездарное произведение, но только чтоб не идейно порочное. И под этим знаком каждое мало-мальски самостоятельное, то есть хоть на сантиметр отходящее от штампа, уже вызывает настороженное отношение. Поэтому Ивнев весьма благосклонно относится к Борину — это фамилия Главного.
Но есть в таком делании журнала и для Ивнева неприятное. Это когда появляется в центральной прессе критическая статья о тех или иных произведениях, опубликованных в нашем журнале. Как правило, поругивают за бесцветность, тематическое однообразие, иногда за пошлятину. Тогда Ивнев вызывает к себе Борина и беседует с ним довольно строго.
— Вы не редактируете журнал! А должны редактировать. Сами! От начала и до конца. Не передоверяйте аппарату! На последнем этапе читайте все сами. Все! Требуйте! Будьте взыскательны! И чтобы подобного впредь не было. Не было!
— Это все происки тех, кого мы не печатаем, — оправдывался Борин. — Знали бы вы, сколько нам несут такого, что даже читать страшно.
— Что же именно?
— Критико-сатирические произведения. Я возвращаю.
— Правильно делаете. Только утверждающие. В общем, построже будьте. Построже! За слабые художественные произведения пусть взыскивает с вас ваш Союз писателей, а за идейность будем взыскивать мы. Не забывайте этого! И наконец, когда же появится роман о рабочем классе? Учтите, вы в долгу. В неоплатном долгу!
Об этом разговоре Ивнева с Бориным я узнал от заместителя Главного, втайне лелеявшего мечту о том, что будет такой день, когда он займет пост Главного. Поэтому, считал он, чем больше будет ходить о Главном недоброжелательных слухов, тем будет для него, зама, лучше. И кому же, как не газетчику, рассказать очередную новость о своем Главном.
Слушал я его, делая вид, что не очень-то мне все это интересно, и стараясь побольше выведать.