Итак, статья появилась. Теперь мне нужно было обязательно повстречаться с Главным редактором «Зари» товарищем Бориным. И обязательно на нейтральной почве. Для этого живет и здравствует мой друг художник Вася Коноплев. С Бориным он душа в душу — вместе ездят на охоту.
— Вася! — это я звоню Коноплеву. — Здорово!
— А, это ты! Куда пропал? Давно не глядели друг на друга. Зашел бы.
— Жажду.
— Ну тогда давай в пятницу, к восьми.
— Кто будет?
— Ну, Борин, само собой. Тем более, собираюсь его портрет писать для выставки «Современник». Ростовцев заглянет. Кудряшов. Хватит тебе?
— Вполне.
— Не опаздывай, да по пути захвати чего, а то, может, маловато окажется.
— А ты с запасом готовься.
— Ну, это начетисто.
— Ладно уж, захвачу, жадюга.
— Не жадюга, а расчетливый. Жадюга вообще ничего не поставил бы.
И вот я в мастерской художника Коноплева. Хорошо здесь — можно ни с кем не разговаривать, не напрягать зря свои извилины, а ходить вдоль стен и смотреть на Васины работы. В свое время он окончил факультет живописи. Но живописью не стал заниматься. Сразу же по окончании Академии женился, вскоре на свет божий появился ребенок. Надо было кормить семью, а живопись не кормила, и Вася занялся графикой, стал оформлять книги, благо был хорошим рисовальщиком. И преуспел. В смысле заработка. Но все же живописец в нем никогда не умирал. И вот его картины, этюды. Все хорошо, сочно, в настроении. Но это больше для себя, чем на выставки.
— Ну что? — Он подошел ко мне. Я рассматривал новую его работу. — Тут главное — ощущение. Понял? Ощущение. Это неуловимо. Понимаешь?
— Чего ж не понять, когда неуловимо.
— В том-то и дело. Я знал, что ты поймешь.
Но я ничего не понял.
Пока мы с ним говорили, подошел Борин. Высокий, спортивного вида старик. «Пища убивает. Ешьте меньше, и будете жить долго-долго. А это крайне необходимо для творческого человека», — его любимые слова. Только он забывает пояснить, что надо есть.
Обычно Борин жизнерадостен, шумлив, сегодня же с его брускообразного лица не слезает озабоченность. Ее причину я знаю. Его милый зам уже сообщил мне, что Ивнев грозил ему пальцем и тут же тыкал им в «Литературку». Напоследки сказал: «Надо срочно выравнивать положение!» На что Борин ему ответил: «Но где же я возьму такой роман?» — «Ищите!» — сказал Ивнев.
Узнав об этом, я возликовал.
В простенке между окнами приютился круглый столик на коротких ножках. Этакий столик-карлик. На нем водка, пиво. Но в меру, чтобы не окосеть. К сему закуска, довольно легкая — бутербродики с тонкими ломтиками сыра и докторской колбасы. В мастерской художника Коноплева не принято много есть.
— Да-да, пища убивает. Ешьте меньше и будете жить долго-долго.
— А что надо есть?
— Ну, это каждому по его возможностям.
— Верно. Кому хлеб с колбасой, а кому с зернистой, — ехидно ухмыльнулся Ростовцев, маленький, в больших очках.
— А тебе что — не нравятся мои бутерброды? — спросил Вася.
— Почему не нравятся? Нравятся, я же ем, — и Ростовцев тут же стал жевать колбасу. — Но с икрой, наверно, вкуснее.
— Помешались вы на этой икре, — сказал Борин.
— Только потому, что ее нет, — сказал я.
— Тоже верно, — согласился Ростовцев. — Да, совсем забыл. Помянули вас, уважаемый, в «Литературной газете». — Это он обращается уже к Борину, — Читали последний номер? Но вот о чем я хочу вас спросить. Разве вы повинны в том, что никем не написан роман о рабочем классе?
Борин с недовольством взглянул на Ростовцева.
— Журнал не только пропагандист, но и организатор, — отрывисто сказал он.
— А если так, то вы тогда, конечно, виноваты, — ядовито ухмыльнулся Ростовцев.
— А вы что — не ошибаетесь?
— Нет, не ошибаюсь. С моими суждениями могут не соглашаться, они могут быть спорными, но не ошибочными. Разве вы не заметили, что искусствоведы всегда правы?
— Да, как и критики, — со злой иронией сказал Борин и поставил пустую рюмку на стол.
Это задело критика Кудряшова.
— А что, верно, очень неприятно, когда ругают в прессе? — сказал он и посолил пиво.
— Хватит посыпать раны солью, — примиряя их, сказал хозяин. — Все мы знаем, как бывает неприятно, когда нас ругают. А нас тоже ругают. Тоже поругивают. Вот ихний брат, — кивнул он на Ростовцева и сделал бодливое движение своей лысой головой на искусствоведа.
Тот ловко схватил его за бороду.
— Ага, попался!