Холодея от своей смелости, Алеша обнял ее. И почувствовал, как она прижалась к нему, словно ей стало холодно. Сердце гулко ударило несколько раз подряд, и тогда Алеша, запинаясь, тихо произнес пересохшими губами:
— Я люблю вас, Людмила Викторовна.
— Зачем ты зовешь меня так? Зови Мила. Или я такая старая?
— Нет-нет, что вы…
— И на «вы» не надо… Ну?
Она вдруг отпрянула от него и, неотрывно глядя в глаза, поцеловала в губы. И на какое-то мгновение Алеше показалось, что весь залитый солнцем лес покачнулся и поплыл вверх. И тогда он стал исступленно целовать ее губы, глаза, шею…
— Вот сумасшедший… господи, вот сумасшедший, — ежась и смеясь, изнеможенно шептала Людмила Викторовна.
Потом она закрыла глаза, а когда открыла, то увидала, что лес уже потемнел и только верхушки берез еще пылали.
— Какой ты нехороший, — глухо сказала она и вдруг снова обняла Алешу и поцеловала так, что губам стало больно.
Потом встала, поправила платье и взглянула на часы.
— О-е-ей! Домой, домой! — И быстро пошла к лодке. Алеша побежал за ней.
Лодки не было. Маленький ветерок гнал волну за волной к тому месту, где она стояла. Вода у берега была черная, с водорослями, с корягами.
— Где же лодка? — испуганно спросила Людмила Викторовна.
— Она была здесь, — растерянно ответил Алеша. — Я сейчас, — и быстро пошел вдоль берега, надеясь, что лодка где-нибудь приткнулась.
Он обежал весь остров вокруг, но лодки не нашел.
— Ну, где же она? — нетерпеливо спросила Людмила Викторовна.
— Не знаю… Наверно, отошла. Подмыло. Надо было подальше вытащить.
— Что же теперь делать?.. Я не знаю… странно. Ну что ты стоишь? Неужели не понимаешь, как это плохо? Ведь если меня увидят здесь с тобой, что подумают… И позвать нельзя… — Она посмотрела на дальние берега — до них было не меньше километра. Они уже терялись в вечерних сумерках. Темными становились дома, и только в одном, стоявшем на бугре, горели окна — в них пылало закатное солнце. — Я пропала… — тихо сказала Людмила Викторовна и заплакала.
— Не надо… ну не надо, — жалостно сказал Алеша и попытался отнять ее руки от лица, но она только крепче сжалась.
И тогда Алеша, крикнув: «Я сейчас!.. Я быстро… На берег! За лодкой!» — бросился в воду.
Людмила Викторовна хотела остановить, но тут же поняла, что это единственное решение, и с болью и страхом стала следить за ним, видя, как сумрак вечера уже размывает его очертания.
Подул ветер, и волны сильнее заплескались у ее ног.
…Она ждала всю ночь. Ждала утром. Днем ее перевезли ребята, катавшиеся на лодке с парусом.
Через два дня она узнала, что Алешу нашли у берега. Но как он утонул, почему — никто не знал. По всей вероятности, думали, несчастный случай.
ЭПИТАФИЯ
Ему было около семидесяти, когда умер. Смотрел в телевизор, упал со стула — и все. Такая скорая смерть мало кого удивила, потому что сам ее подзывал к себе, — пил и курил так, что и молодому не справиться бы, но все же была она неожиданной. Пил он часто и помногу. Напившись, буянил, сквернословил, всячески обзывал жену, детей. Доставалось и другим, и мне в том числе, хотя я ни в чем не был перед ним повинен. Случалось, его связывали, однажды отправили в милицию. Но это не остепенило. Надоедал он всем страшно. Но вот теперь, когда его не стало, вдруг наступило недоумение и тихо подкралась жалость.
Тощий, сутулый, остролицый, с кривым и длинным, как сабля, носом, встречаясь со мной, всегда расплывался в улыбке, жал руку (будто это и не он вчера поносил меня) и заводил разговор о чем угодно, но непременно всегда выставляя себя в самом выгодном свете. А то ударялся в воспоминания, похваляясь знакомством с маршалами и генералами, как он сиживал с ними за одним питейным столом. Бред, конечно, — но что занятно: этот бред он повторял слово в слово, а ведь, как известно, ложь если и не забывается, что случается для вральмана редко, то уж по всякому-то варьируется. Тут же всегда одно и то же. Как маршал сам налил ему первую, как налил и вторую, а насчет третьей спросил: «Не многовато будет?», на что он ответил ему: «Ерунда. Порядок!» И тогда маршал налил ему третью стопку. Непонятно было, почему должен был маршал ему наливать и не правильней ли было бы Коршунову, инженер-майору авиации, ухаживать за маршалом? Но вот он рассказывал так. Ему и верили и не верили. Если не верили, он снисходительно пожимал плечами и закуривал, не продолжая рассказа. Курил он много. Так много, что даже от волос несло табачным смрадом.