— Да, придется мне сесть в какую-нибудь тухлую контору и корпеть там над синьками, — скучно продолжает Ник. Александрович.
Я молчу. Что я могу ему сказать, он лучше меня знает, что ему нужно, приходится только сочувствующе кивать ему головой.
В лагере ожидали нас. Все уже давно пришли и с нетерпением поглядывали на стол. Увидал я гостей. Студент Картус по-прежнему был толст, короток и рыж. Егоров Володя спокоен и чуточку надменен. Что ни фраза, то, видимо, его любимая реплика: «Что вы, дети? Неужели не можете этого даже понять?» — и пожимает плечами.
Сегодня вечер теплый и тихий. Таким вечером только бы наслаждаться, сидя на берегу Амгуни и глядя на ее черные с синим отливом волны, но это невозможно. Появился мокрец. Мокрец — маленькая, с булавочную головку, мушка; она забирается куда угодно, спастись от нее почти невозможно. Укус сильнее комариного, и после него долго держится зуд. Кое-как ужинаем и разбегаемся по палаткам. Но мокрец и там свирепствует до поздней ночи, пока не похолодает.
Инженеры решили дальше магистральным ходом не идти, задать другой угол и отойти от Амгуни на сто метров.
1 сентября. Как решили, так и сделали. И попали в густой строевой сосновый лес. Он был настолько чист, что создавалось впечатление, будто за ним ухаживал опытный садовник, любовно обхаживая каждое дерево. Растительный покров — мох, то белый, волокнистый, то зеленый, немного влажный. Пока рубят просеку, а ее не так-то легко делать — на метр в поперечнике дерево, другие рабочие сидят вокруг костра и скучно подкидывают в огонь ветки, спасаясь от гнуса. Но скучны они не от безделья, а оттого, что нет курева. У некоторых еще сохранилось немного махорки, и они маленькими завертками утоляют свою прихоть. Зато какими глазами другие смотрят на них! Просить не решаются, знают, что им откажут. Это рабочие, ну а ИТР — это мы, мы обязаны их снабжать, и поэтому от них нет отбоя. Тогда нам приходится делиться и тут же переходить на строго официальные отношения. После чего они оставляют нас в покое, но зато клянут на чем свет стоит и экспедицию и начальников.
С каждым днем путь от лагеря до места работы увеличивается. Ник. Александрович увлекся трассированием и, видимо, об этом забыл. Сегодня нам предстоял большой обратный путь. Темнело, когда двинулись домой. Небо из лазурного становилось седым. Собирался дождь. Шли медленно. Ник. Александрович то и дело, покрикивая, просил идти тише и наконец сам пошел первым, оставив меня и Леманова позади себя. Когда идешь таежной тропой за кем-нибудь, то приходится глядеть все время под ноги, чтобы не налететь на впереди идущего; от этого скоро начинает рябить в глазах, появляется в голове ломота. Я иду за Ник. Александровичем. Он сейчас похож на старенького священника с посохом. С головы на плечи свисает сероватый платок, шаг неторопливый, раздумчивый.
Темнело все больше. Знакомые места приобретали уже совершенно новые очертания. Тропа сливалась с травой. Чтобы не сбиться с тропы, зажгли березовый факел. Так продолжали путь. Где-то далеко раздался выстрел. Видимо, о нас уже беспокоились. Чем ближе мы подходили к лагерю, тем радостнее становилось на сердце — появлялась уверенность, что ночь проведем дома. Подкрепилась она еще и тем, что до нас стали доноситься крики, — значит, недалеко. Ник. Александрович старался идти быстрее, но все чаще спотыкался и падал. Кое-как добрались.
После ужина стали совещаться: как быть дальше? Муки осталось ровно на два дня. Забулис внес предложение: «Поеду в Керби, оттуда дам телеграмму наркому Блюхеру и начальству: «Мы голодаем», — и самолеты будут здесь. Нарком нажмет где надо, и все будет в порядке».
Обсуждали долго. Ник. Александрович, видимо, трусил, в заключение сказал: «Обсуждать могут все, а отвечать буду я. Кроме того, я не теряю надежды на помощь Кирилла Владимировича».
2 сентября. В пятом часу вечера пошел мелкий дождь. «Домой, домой, пока не пошел большой. Теодолит несите домой. Пошли, пошли!» — засуетился Ник. Александрович.
Мы с Лемановым вышли несколько раньше Ник. Александровича и теперь улепетывали, боясь, что он нас окрикнет. С ним остался Сараф. Егоров и Картус уехали к К. В., а Сараф остался у нас. Только мы пришли в лагерь, как грянул настоящий ливень с бешеными порывами ветра. Палатка трепетала и дергалась. С потолка стали падать большие холодные капли. Особенно неприятно было, когда они сваливались за воротник. Было холодно. Сидели, кутаясь во все теплое.