Через час пришли Ник. Александрович с Сарафом, совершенно мокрые.
— А мы, Ник. Александрович, сухие, мы всех раньше пришли, — словно поддразнивая, сказал Прищепчик.
Ник. Александрович переодевался, был злой. Раздражение увеличивалось еще оттого, что никак не развязывалась на кальсонах завязка.
— А почему вы всех раньше пришли? — отрывая завязку, вскрикнул Ник. Александрович.
— Да рабочие пошли ваши, ну и мы двинулись…
— Гм… Ну и прекрасно, что сухие, а я мокрый. А вы что не переодеваетесь? — вскинулся он на Сарафа.
— А я уже переоделся.
— Гм… Ну и прекрасно… Да!
3 сентября. Чем дальше уходит трасса, тем больше буреломных завалов. Нагроможденные друг на друга деревья-исполины кажутся поверженными в битве богатырями. Вот, разметав гигантские сучья, как руки, лежит сосна, рядом с ней — другая, на них то поперек, то наискось навалом высится целая пирамида деревьев.
Я веду пикетаж от «нулевого» пикета. Не могу нарадоваться на Первакова: несколько ударов топором — и дерево приняло форму репера. Но как исхудал Перваков!
— Что с тобой? Ты так похудел, — спросил я.
— Да ничего…
А когда шли домой, — я догнал его, — он сидел бледный, с посиневшими губами. Глаза лихорадочно блестели. Небритое седое лицо выражало страдание.
— Что с тобой?
— Плохо мне.
— Да где болит-то?
Он указал на грудь и кашлянул, на ладони остался комочек крови. Подошел Баженов.
— Иди, иди, Сережа, я с ним посижу, а потом мы пойдем, иди.
— Тебе, может, не дойти, трудно? — спросил я.
— Если не дойду, ищите на тропе… Эх жизнь, мать твою так, — и опустил голову.
Мне было очень жаль его. Исполнительный, трудолюбивый, и почему у него получилось так плохо в жизни?
«У меня детки, жена, они под Вяткой», — вспомнились мне его слова.
Вечером в палатке обнаружили на профиле ошибку. Есть такая величина в кривых, именуемая «домером», по таблице Леонидова она указана в два раза меньше. Ник. Александрович, объясняя мне разбивку кривых, взял ее за целое. Я отложил на местности от вершины угла ее, и таким образом вкралась ошибка. Какая неприятность!
4 сентября. Серое небо. Серая Амгунь. Серый дождь. Никуда не идем, вынужденный отдых. Холодно и гадко. Не хочется ни говорить, ни смеяться. Кутаемся. Весь день проходит тоскливо и нудно. К вечеру прояснело. Небо поголубело, и деревья радостно поспешили стряхнуть с себя дождевые капли. В палатке началось испарение. Серый густой пар наполнил ее настолько, что предметы приняли неясные очертания. Я ушел на охоту, а когда вернулся, узнал, что прибыл бат от К. В., привез муку. Привели его эвенки из Могды. Махорка и сахар должны прибыть со следующим батом. Все это подняло настроение.
— Вот и неплохо, что я не послал Забулиса телеграфировать, — несколько раз повторил Ник. Александрович.
А самолета все нет и нет. Флаг то беспомощно свисает, словно отчаявшись когда-либо пригодиться, то хлопает, рвется, злится, будто негодует на тех, кто не заботится о нас.
Среди рабочих есть несколько человек совершенно раздетых. Их вещи утонули во время лодочного продвижения. Одежда их рваная, ноги закутаны в грязное тряпье, перевиты множеством веревок и лыковых обмоток. Спят они на голой земле без одеял, без подстилки. Они то и дело подходят к Ник. Александровичу и то просят, то требуют, чтобы он дал хоть чем-нибудь прикрыться. «Мы ночами не спим. Холодно. Одно спасенье в костре». Ник. Александрович твердит только одно: «Самолеты, самолеты».
Рабочие недовольны всем. Их не удовлетворяет плата («Сдельщину, давай сдельщину!»), еда («Давай рис, чего пшеном пичкаешь?»), одежда («Давай спецовку! Одевай нас!»). А у нас ничего нет. Это они прекрасно знают и с еще большей наглостью ведут себя. И не скажи слова, если сказал, да еще не особенно вежливо, так огрызнутся, что только успевай затыкать уши.
— Они работать не будут, — говорит Ник. Александрович. — Только если до первых морозов, а потом вниз, все разбегутся. Они обжирают нас и ждут Кирилла Владимировича. Как он только приедет, так тут они и заявят: «Работать не будем!»
5 сентября. То двое, то трое остаются в лагере. Больные. У нас нет лекарств, нет даже градусника, и болен ли рабочий — проверить невозможно. Совершенно здоровый парень заявляет: «Я больной». Начинаешь ему говорить, а он: «Дай врача, пусть скажет». Конечно, он и это знает — врача у нас нет. «Ноль ему!» — приказывает Ник. Александрович. То есть надо поставить в табеле ноль за прогул. Но и «ноль» ставить нельзя, — а если он на самом деле болен? Нет никакой уверенности в том, что рабочие выйдут на работу. Могут и отказаться. Мы бессильны их заставить.