Из палатки уже бежал Соснин, заламывая ствол берданки.
— Только покойник уедет! Причаливай! — пронзительно выкрикнул он и передал ружье Забулису.
Удиравшие струсили и вернулись.
— Вас не поймешь, то уезжай, то не уезжай, — ворчали они.
— Уедете тогда, когда проверим личные вещи и получим обмундирование.
— Этого не будет, а если так, тогда не поедем!
Крики и ругань продолжались долго, но вещь за вещью отбирались, и вот уже первая четверка готова к отплытию.
К Жеребцову подошел Черкашин. Его лицо изрыто оспой.
— На, шуруй, — бросает он мешок Жеребцову. На самом дне мешка лежит плащ. Жеребцов спокойно откладывает его в сторону.
— Куда, куда, сука, мой плащ!
— Не твой.
— Мой, говорю, отдай, сволочь!
К ним подходит Ник. Александрович.
— Начальник, отдайте плащ, не то тарарам сделаю!
— Плащ мой, я выдавал их в пути, — говорит Жеребцов.
Долго еще шумит Черкашин, но «тарарама» не устраивает. Уходит и его лодка.
Спокойный, полный достоинства, подходит Семаков. Пока проверяют его вещи, он говорит Ник. Александровичу:
— Запомните, мы тоже люди, нельзя быть бесчеловечным. Ну что вы раздели Яценку, он в одной рубашке, а уже заморозки наступают. Он ведь тоже человек. Если у вас есть сын, то киньте его на место Яценки, разве не жалко вам будет его?
— У меня нет сына.
— Нехороший вы человек. Нельзя быть таким черствым. Все люди.
К ним подбегает Соснин и сообщает о том, что Ленька сбежал в нашей спецовке.
— Вот, Николай Александрович, вы человека заставили бежать, а Яценку заставите воровать, приедет он в первое стойбище и обчистит эвенков. На воровство толкаете.
Уезжает последняя, третья, лодка.
А через час над Амгунью пролетел самолет. Вечером пролетел еще один.
3 октября. Первый утренник. Все в инее. Тайга стала серебряной, под ногами хрустит замерзший лист. У берегов Амгуни тонкий, узорчатый ледок. Вода холодная, но теплее воздуха. От нее подымается пар. Морозный воздух бодрит, становится легко, хочется быстроты движения. Двигаемся к Баджалу, до него шесть километров.
В десять утра слышится гул. Это летит уже третий самолет в Баджал. И невольно напрашивается мысль: «А не поспешили ли с отправкой рабочих?» Может быть, опять прошляпили? Перед моими глазами плывут разные картины: лодки Осадчего, аварии на Амгуни, перебои с продовольствием, вчерашний день. Неприятно становится от воспоминаний. Неужели так будет до конца экспедиции?
Вышли на просеку. По ней идти легче. Лес переменчив: то береза, то лиственница, то сосны и ель. Красива лиственница осенью. Ее иглы янтарно-желтые, и от этого вся она точно усыпана золотом. Как много сухостойных дерев! Стоит только опереться о ствол, как он тут же падает. Иногда ступишь на дерево, перелезая его, — оно толстое, солидное, и никак не приходит на ум, что оно может подвести тебя, но только надавишь ногой, как сапог проваливается в труху. Путь по тайге нелегок. Большей частью прыгаешь да пригибаешься. Незаметно проходит время на работе. Быстро закатывается за сопки солнце. Темнеет, надо идти домой, а не то заночуешь в тайге.
Вечером в палатке произошел довольно крупный разговор между Ник. Александровичем и Походиловым. Дело в том, что еще в начале полевых работ Ник. Александрович поручил Походилову снять план в горизонталях перехода реки Темги. Походилов снял, но недостаточно добросовестно, и не потому, что схалтурил, а из-за своей неопытности. Делал все на свой страх и риск. Теперь нужно было ехать обратно и доснимать часть плана.
— Я не поеду, — угрюмо заявил он.
— Тогда поедет Прищепчик, — спокойно сказал Ник. Александрович.
Прищепчик тоже малоопытен, но он хитер и не считает за унижение (а так на изысканиях и должно быть) спросить у Леманова. Но как только Леманов объяснит ему, он тут же считает нужным заявить: «Да это ясно, я не про то, не поняли вы меня».
— Про что же? — спрашивает его Леманов.
— Не про это, ну да ладно, мне и так ясно…
Прищепчик взглянул на Ник. Александровича и скороговоркой ответил:
— Я не могу, у меня больные ноги.
— Да что же это такое! У одного — ноги, у другого нет желания. Бунт! — Ник. Александрович, всегда спокойный, начинает горячиться. — Почему вы наврали план?
— Я исходил из собственных соображений.
— У вас соображения — вранье! Не умеете работать.
— Ладно, не кричите. Напишите письменное распоряжение, тогда поеду.
— Я Иванову напишу, а он вам напишет.
Дело принимает серьезный оборот.
— Николай Александрович, у меня ноги больные, но я поеду.