Костер пылал, прибрежная вода от пламени была красной. Неподалеку, на перекате, послышались шум и хриплый смех. Сколько я ни вглядывался в темноту, ничего не мог разобрать. Опять раздался смех, — странно звучал он в ночи, и вдруг кто-то крикнул: «Да это Маша!.. Маша!» — закричал он.
— Эгей! — послышалось в ответ.
Ехала Маша, это была она. Только одна Маша могла смеяться при таких неприютных обстоятельствах. Но кто с ней? Бат пристал к берегу, и из него выпрыгнул Соснин. За ним Маша и трое рабочих.
— Но как вы могли решиться, ведь такая жуть? — спросил Всеволод.
— Не ночевать же на берегу, — ответила Маша.
— Не страшно было?
— Страшно.
Она приехала в наш отряд и теперь будет неотступно следовать за нами. Ее работы — шурфы, бурение на трассе. Немного странно, что ее послали одну. На Джамку остались Лесовский, Забулис. Что они там делают? Старший инженер и прораб сзади, а Маша-коллектор — на головном участке.
Палатка наполнилась шумом. Маша не умеет говорить тихо, и Всеволоду доставляет немалое удовольствие по-приятельски ее поддразнить.
— Громче, Маша, громче, здесь же все глухие.
— Ха-ха-ха-ха, — смеется она и от смущения закрывает рот рукой.
А за палаткой ветер усиливается. Палатка дрожит и того гляди взлетит на воздух.
12 октября. Строгий паек рабочие приняли спокойно.
— Надо экономить, иначе совсем плохо будет, — объявил Ник. Александрович.
С утра шел дождь, мелкий, холодный, но ветер стих, словно сделал свое дело — ив сторону. К обеду дождь пошел со снегом, и снова подул сильный ветер. Стало холодно. Коченели руки, не могли записывать в пикетажку. Нелегко было и Ник. Александровичу, и в силу необходимости пришлось вернуться домой раньше обычного.
Ветер все больше усиливался, и становилось жутко, когда отдаленный шум быстро нарастал, несся к палатке, и гигантское дерево, стоящее возле нее, накренялось и того гляди могло рухнуть. Упади такое дерево на палатку, и от нас останется мокрое место.
Но зато как уютно в палатке. Потрескивает в печи, мерцают огоньки свечей. На столе горячий чай. Маша что-то рассказывает Всеволоду, я не слушаю ее, но мне приятен женский голос, от него как бы еще больше тепла и уюта.
Около палатки кто-то завозился, и через секунду в нее вошел эвенк. Потирая озябшие красные руки, он обвел всех взглядом и коротко сказал: «Драстуй!»
— Моя ходи к вам. Рыбалка совсем-совсем скоро ходи Могды, совсем ходи. Батурин сказал, ходи Мозгалевски, говори, завтра баты к нему ходи, Баджал ходи, — и замолчал.
— Ничего не понял, — простодушно сказал Ник. Александрович.
— Он говорит, что Батурин нам дает баты для переезда в Баджал, они приедут завтра. Если мы не воспользуемся, то они уедут в Могды, а нам придется переезжать своими силами, — пояснил Всеволод.
— Ах так, теперь ясно. Садись чай пить, — сказал Ник. Александрович.
Через полчаса нарочный унес наш ответ. От Баджала до последнего нашего пикета семь километров, для нас было бы гораздо удобнее еще постоять на этом биваке два-три дня, а потом уже переехать, но отказаться от услуг Батурина значило бы сделать ошибку. На Соснина надежда плоха, опять будет путаница. Ник. Александрович с радостью согласился.
13 октября. Утром приехали два брата. Мы, как и раньше, отправились пешком, поручив Соснину погрузку.
Как тяжело идти со старым человеком. Приходится замедлять шаги, останавливаться, поджидая его, видеть недовольный взгляд, слушать окрики — и все сносить.
— Не бегите, куда вы к черту на рога несетесь! — кричит он.
— Никакого черта нет, просто мы попали в чащу, — говорит Всеволод.
— В чащу, в чащу, — бормочет Ник. Александрович. — А вы куда пошли? — Это уже относится ко мне.
— Я берегом пойду.
— Там легче?
— Пока не знаю, не видно.
— Ну, я за вами пойду.
— Так я же не знаю.
Но он уже направился ко мне. Я прохожу несколько десятков метров — и на пути завал, нужно его обходить, а для этого необходимо взобраться на крутой обрыв.
— Не знаете пути, нечего ходить! — кричит Ник. Александрович.
Я молчу, но раздражение все больше овладевает мной. «Какой ехидный старик!» — думаю я, и мне хочется чем-нибудь его обидеть. Я оборачиваюсь и вижу утомленное, обросшее седым волосом старческое лицо. Мне становится стыдно за себя. Я, молодой, сильный парень, мог обижаться на пожилого человека только за то, что он устал.