Было уже поздно. В окна глядела темная августовская ночь. И вот один из них говорит: «А кто не побоится сходить сейчас на кладбище? — Он был заметно выпивши. — Что, боитесь, господа? Где же ваша храбрость, где же тот молодецкий задор, о котором мы кричали… Трусость? Ну, кто? Три тысячи дам!»
За окном выл ветер. Студенты молча переглядывались друг с другом и переводили взгляды на окно.
«Ну вот ты, Вольдемар, ты вечно кичишься храбростью, ну, пойди». — «Тебе так хочется? — вдавливая папиросу в пепельницу, ответил тот самый веселый студент. — Что ж, изволь, пойду. Денег, конечно, мне не надо, честь выше этого. Условия?» — «Условия? Вбить пятидюймовый гвоздь в крест, что стоит у склепа. А завтра мы проверим. Согласен?»
Вольдемар молча вышел из комнаты. Наступило молчание. Было неловко, потому ли, что сами боялись и, представив себе идущую в ночи одинокую фигуру Вольдемара, опасались за него, или потому, что без него стало скучно, как и всегда бывало, когда его не было с ними. Всю ночь прождали они его. Он не пришел. И как только наступил рассвет, пошли на кладбище. Еще у ворот заметили склеп, поспешили к нему. Им оставалось только подойти к нему — и все выяснится…
Всеволод замолчал. В тишине еще явственнее раздался писк мышей. Было очень темно, и было такое ощущение, что я один в этой окружающей черноте. То же, видимо, чувствовала и Маша и, чтобы разрядить напряжение, прошептала: «Дальше, Всеволод».
— И вот они обошли склеп и остановились, пораженные зрелищем. Вольдемар с широко раскрытыми от ужаса, уже остекленевшими глазами лежал на могиле. Неестественно откинутая пола шинели вплотную прикасалась к кресту. На ней виднелась шляпка гвоздя. Вольдемар был мертв.
Всеволод замолчал. Наступила такая тишина, что сквозь стены зимовки был слышен шорох шуги. В эту минуту в воздухе неожиданно заносился ярко-красный огонь. Он описывал спирали, летал из стороны в сторону с невероятной быстротой, от него отскакивали искры.
— Что это? — вскрикнула Маша. Огонь приближался к ней. — Ай! — Было слышно, как она забралась с головой под одеяло.
Огонек стал удаляться, замер, разгорелся и осветил лицо Всеволода. Он курил.
— Всеволод, — донеслось из-под одеяла. — Горит?
— Горит.
— Это ты?
— Я.
— Не надо…
28 октября. Линия трассы — прямая. Это хорошо. Увеличивается проходка, уменьшается расстояние до смычки. Надо переезжать на следующую стоянку. Но теперь сложнее — идет шуга. А спешить надо. Каждый день дорог. Мы сидим на трехсотграммовом пайке муки. Все пищевые запасы строго рассчитаны, нам их хватит только до шестого ноября.
Сегодня день был уже из трудных. Ник. Александровичу пришлось идти к месту работы за семь километров. Пришел домой усталый, раздраженный. После ужина взял мою пикетажную книжку, долго просматривал ее, наконец сказал: «Цифры плохо пишете, цифры. Непонятно!»
Это меня удивило. За цифры я всегда был спокоен.
— Вот, смотрите, что здесь написано? — Он сунул мне под нос книжку.
Я прочитал.
— Ну вот, хорошо, что здесь автор сидит, теперь ясно. Почему вы тут не написали: «Смотри страницу 47», ведь перенос. — И размашистым, неаккуратных почерком написал.
— Николай Александрович, позвольте, тут же написано.
— Где?
Я показал. Там отчетливо виднелась фраза о переносе.
— М-да… гм, — промычал он и стал просматривать дальше, но уже больше «замечаний» не делал.
Устает старик.
29 октября. Я со Всеволодом пошел на работу. А Ник. Александрович должен был поехать на следующую стоянку. Разделили поровну продукты, хотя и делить-то нечего, нагрузили бат инвентарем и отправились на работу.
Когда вернулись, а это было уже около семи вечера, то дома застали Ник. Александровича. Он решил ехать завтра. Наш поздний приход был, видимо, ему приятен. Он шутил, смеялся и под конец даже запел, чем доставил немалое удовольствие Маше. Смеяться было неудобно, и она, закрываясь рукавом, сдерживалась, но не выдержала и захохотала. Ник. Александрович удивленно поглядел на нее, но, поняв, что причиной смеха является сам, тут же рассмеялся.
В связи с приездом Данилова у Маши забрали рабочих, оставив только одного.
— Ну что я буду делать? — спрашивает она Лесовского.
— Шурфовать, — как всегда, мрачно ответил он.
— С одним рабочим? Какой ужас, до чего я дошла! — воскликнула она с неподдельной горечью. Но это получилось у нее так комично, что все невольно рассмеялись.