— Скажите, — быстро обращается она к Лесовскому, — а что, если я буду копать шурфы?
— Ну что ж, копайте, оплатим.
30 октября. В одиннадцать часов Ник. Александрович пошел берегом Амгуни на новую стоянку. Пошли с ним Прокопий и Баженов. Печально было глядеть на удаляющуюся семенящей походкой, сгорбленную фигуру Ник. Александровича. Шел в полушубке, на спине черный рюкзак. «Рожденный ползать летать не может», — вспомнились мне его слова, произнесенные им с горечью.
Я и Всеволод отправились на работу. Предполагалось пробыть здесь еще день для окончания задания. Вечером во время ужина приехал Лесовский. Как всегда не глядя на собеседника, он сообщил, что Еременко приказал нам уезжать отсюда. «Ваши продукты увезены, и мы не намерены вас кормить. У нас и так ничего не осталось. Девять килограммов муки на четверых, это все». Всеволод хотел еще остаться на день, но теперь приходится сворачивать манатки.
— Бат сверху! — вбегая в зимовку, крикнула Шура.
Эта фраза с некоторых пор стала магической. Как только услышим — бросаем все и выбегаем на берег, даже и раздетые. Оставили и сейчас свои тарелки с гороховой кашей и выбежали на берег. Бат пристал к заберегам. Из него стали прыгать: Семка Иванов, Уваров, Давыдов, Васильченко, Матрос, Зубарев, Мендияров, Колодкин. Какие изможденные и злые у них лица. Небритое лицо Давыдова опухло, под глазами набухли серые мешки, живот перетянут веревкой. Зубарев — этот здоровый парень — был точно после болезни. Увидя Машу, он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кислой. Он чуть не упал, зацепившись калошей за валежину. Из короткого разговора узнаем, что они едут в Керби, а Васятка Новиков, Чибарев и Перваков остались и работают у К. В. Недолго они задержались у нас. Окрик Уварова. И через несколько минут они уже в бате, еще немного — и скрылись за кривуном.
— Ничего себе, доработались, — с ехидцей говорит Юрок. — Ну да, зато заработали.
— Да-да, заработали, хотя обожди, постой, постой, или нет, хотя — да, ну да, какое там заработали, — глумливо затараторил Баландюк.
31 октября. Зимовка опустела. Один за другим потянулись инженеры, техники и рабочие. Впереди Всеволод, он несет чемодан. За ним Мишка Пугачев и Мельник — они нагружены до отказа. Маша с огромным рюкзаком. Шура с кастрюлями за плечами, я и остальные рабочие.
День солнечный. Горят голубым огнем льдины, берег кажется чистым, подметенным. Воздух такой хороший, что хочется дышать и дышать. До новой стоянки двенадцать километров. Идем веселой, орущей гурьбой. Но я иду со всеми только до первой кривой. Там надо поставить угловые столбы и оси путей.
— Догоняй! — кричит Маша.
— Разве догонишь, — безнадежно отвечает Каляда, молоденький, шустрый, с вечно раскрытой грудью парень.
Иду по трассе, мысленно прощаясь с Канго, брусничными местами, со всем, что уже пройдено, сделано.
К полудню завершили остатки работы и двинулись прямо к Амгуни. Шли по большому кочковатому болоту. Кочки настолько высоки, что если встать между ними, будет по пояс. Ветер колышет высокую желтую траву. Дальше путь идет по сплошным завалам, высотою до десяти метров и протяженностью метров на сто. Идем долго и внезапно натыкаемся на следы. Их много, они могут принадлежать только нашим. Идем по ним и выходим на речку Рочгону, пересекаем ее и попадаем в бор. Здесь тихо. Под ногами пышным ковром стелется зеленый мох. Почти из-под самых ног выпархивают дымчатые птички и садятся тут же вблизи. Дятлы — их много, десятки — шустро перебегают по коре дерева, долбят, перелетают на другие деревья. Каляда несет мой чемодан, я тащу рюкзак. Идти тяжело, жарко. Хочется отдохнуть, но надо шагать, иначе придется заночевать в тайге, тем более, где находится лагерь, не знаешь. Пока мы пробираемся сквозь чащу да выходим на Амгунь, начинает смеркаться. Какое дивное зрелище предстает перед нами. Прямо против меня гряда снеговых вершин. По левую сторону небо окрашено в темно-розовый цвет, постепенно переходящий в синий, по правую сторону вершин светло-желтое, сливающееся в высоте с синим и темно-розовым.
Берег обрывист, но вдоль него тянутся забереги, довольно прочные — выдерживают, и мы идем по ним. Лед хрустит, потрескивает, да что нам, — только бы пройти и успеть поставить ногу на шаг вперед. На одном из таких мест я поскользнулся, упал, и тело медленно поползло вниз, к воде. Глубина там была хоть и не велика, да не в ней дело — мокнуть ни к чему. Я раскинул руки, думая так притормозить скольжение, но где там. Уже оставалось каких-нибудь полметра до воды, когда лед не выдержал груза, треснул и осел. Я уцепился за трещину и осторожно подтащился наверх.