— Что ты говоришь, а я и не знал, — рассмеялся я. — Маша, ну иди же!
— Боюсь что-то, вот боюсь, и все.
— Чепуха, иди!
— Я пойду, только боюсь…
Она разделась и вступила в воду. Чем ближе придвигалась к нам, тем выше подымала полупальто.
— Не глядите, — просяще сказала она.
— Да никто и не смотрит, — отворачиваясь в сторону, сказал Мишка.
Немного спустя вошел в воду и Савинкин.
Сумерки сгущались. Солнце скрылось, и на небе появился месяц. Далеко впереди виднелись снежные хребты Керби, они были похожи на белые облака. Внезапно путь преградила новая протока. Она была гораздо у́же той, но глубже и быстрее течением. Переходить вброд было довольно рискованно, решили ее обойти и в истоках выйти опять на Амгунь. Но чем дальше шли, тем больше удалялись от Амгуни. Я стал сомневаться — протока ли это? Может, одна из пяти речек, тогда она увела бы нас далеко. В одном из наиболее узких мест мы перекинули валежину и, рискуя каждую секунду свалиться, начали переходить.
Вошли в тайгу. И сразу наступила темнота. Сквозь верхушки деревьев слабо проскальзывал луч луны. Ветви до того густо переплелись, что стоило споткнуться о валежину и приготовиться к падению, как тело вдруг задерживалось в переплетении ветвей и повисало в воздухе. Я тогда начинал болтать ногами, извиваться и наконец падал. После чего легче было продираться дальше. Мы шли на шум Амгуни. Поднялся ветер. Запорошил снег. Большого труда мне стоило не бросить печь, только она одна и цеплялась за все. Натолкнулись на какой-то ручей.
— Обождите, — наконец не вытерпел я. — Куда ты несешься, прешь, а куда, не знаешь! — крикнул я Савинкину.
— Да я ищу…
— Иди правее, вот так иди, вот! — тыча его в спину и указывая направление, выкрикнул я.
Пошли дальше. Мишка падал, отчаянно ругаясь, поднимался, и через несколько шагов опять падал и тут же ругался. Нельзя было не восхищаться Машей. Ни звука, ни нытья, одно сплошное упорное упрямство и твердость. Она тоже падает, и не меньше, чем мы. Быть может, она и недовольна, но этого не услышишь от нее. И это гордое упорство влечет к себе, и я забываю о своем грузе, об ушибленном колене и дальше иду. Ветви бьют по лицу, по намороженной коже. Больно. Но мы идем и идем.
Но вот и Амгунь. Снежная коса, и опять синий свет. От деревьев падают темно-синие тени, на безоблачном небе — белая луна и мерцающие яркие звезды. Дальше не идем. Устали, да и есть охота. С утра, кроме кусочка мяса, ничего не было. Останавливаемся у завала. Дрова. Через несколько минут вспыхивает слабое пламя, потом разгорается, и огонь уже охватывает весь сушняк. От одежды идет пар. Не успели выкурить и по цигарке, как Маша умудрилась уже сжечь варежки. Это для нее характерно — беспечность легко уживается с отвагой. Савинкин достал из мешка юколу, и мы, как настоящие туземцы, насадив по рыбине на палочки, жарим ее на огне. От юколы исходит противный запах, — в другое бы время мы все разбежались, но сейчас не до этого. Юкола дьявольски соленая, соль объедает губы, нёбо, гортань, становится уже невтерпеж, но мы убеждаем себя, что она очень вкусная. После еды начинается му́ка. Хотим пить. Кипятили в мисках воду, пили прямо из Амгуни, глотали снег, но жажда все не проходила. Наконец я плюнул на все, стал укладываться спать. Затопил печь и лег к ней боком, ноги протянул к костру. Лег на кошму. Вот теперь я был доволен тем, что и печь донес, и кошму. Маша легла подальше от костра, устроив себе настоящую постель.
11 ноября. Проснулся скоро, и не от холода, а от жажды. Проклятая и милая юкола давала себя знать. Савинкин сидел у костра. Я попросил воды, и он протянул мне кружку.
— Не спал?
— Не… на чем же спать…
Проснулась Маша и озябшим голосом попросила валенки. Они сушились у костра. Я пошел на Амгунь за водой, а когда вернулся, она уже сидела у костра и куталась в одеяло, а Савинкин лежал на ее месте.
— Кипятку хочешь?
— Да.
Стали говорить. Я рассказал о себе, она тоже, вспомнила, как однажды во время учебы она сорвала урок.
— Понимаешь, нас было три подруги, и вот один раз Нюрка говорит: «Девчата, сделайте, чтобы не было сегодня занятий». Она уходила на соревнования по волейболу. Хорошо играла. Ну, думали мы, думали с Валькой, ну, как сорвать занятия. У нас вечерний техникум. Потом я говорю Вальке: «Ты иди в столовую одна, а я домой заеду». А вместо дома — в техникум, забралась в нашу аудиторию, вынула ножницы и хвать провода. Меня как тряхнет, как бросит на пол со стола. Еле очухалась. Слушаю — тишина. Потом где-то внизу голоса послышались. Кто-то прошел коридором, остановился у двери. Я к окну. А высоко мы занимались, пятый этаж. Открыла и хотела по карнизу до трубы, а там вниз. «Сейчас, — думаю, — начнет дверь открывать — и вниз сразу». Нет, постоял-постоял и ушел. Прошло полчаса, вышла я, и ну тягача. А потом, как ни в чем не бывало, иду на занятия. А мне: «Занятий не будет, электричество испорчено»…