— Двенадцать глаз — и не усмотрели; удивляюсь, что люди делают, чем заняты? — обвиняет нас Ник. Александрович.
Странная манера сваливать на тех, кто совершенно непричастен. По накладной значится сорок банок консервов. Их нет. Могли украсть только вновь прибывшие. Я выхожу из землянки и тщательно осматриваю каждый след. Маша взволнована. Ник. Александрович брюзжит насчет невнимательности, халатности. Брюзжит долго и нудно. Вошел Рязанчик. Маша отозвала его и сообщила о пропаже. Чудачка, чего она хочет? Но Рязанчик пошел в свою землянку и поднял там такой трам-тарарам, что даже у нас было слышно.
— Он, грит, если не представите, то, грит, мозги размозжу, — докладывает нам Прокопий.
А немного спустя все выяснилось — не привезли их. Соснин, видимо, не послал.
19 ноября. Утром пришел Киселев и принес записку от К. В.
«Предлагаю сегодня явиться в полном составе на трассу. Детали на месте.
— Коротко и ясно, — сказал Всеволод.
Вышли в полном составе. Через час увидали К. В.
— Всеволод Евграфович, идите на двухсотый пикет и гоните нивелировку. Николай Александрович, мне бы хотелось, чтоб вы прошли по косогору с глазомерной съемкой, возьмите двух рубщиков, вешильщика и заменщика. Поговорим после, меня рабочие ждут. Субботин, идите домой, ваших рабочих я послал в Могды за валенками. Сережа, иди к Нине и веди пикетаж. Маша, скалькируйте профиль для Еременко, он ждет его. Все!
И я еле успеваю за ним.
— Иди дальше, лента там, — останавливаясь у рабочих, говорит он, и я бегу дальше.
На ленте Нина, Перваков и Чибарев. Первакова не узнать, поправился.
— На, веди пикетаж, — говорит Нина, — а я домой, что-то нездоровится.
Встречаю Сарафа, он — подлинный цыган. Оброс жгучим, черным волосом. Все работают. Работаю и я. Хорошо!
23 ноября. Сегодня закончили трассирование от Могды до косогора. Сегодня же К. В. решил перебираться в Керби. Я после двухдневного отсутствия (ночевал у К. В.) опять вернулся к своим. Как все же приятно быть дома. У К. В. несравненно лучше и питание и зимовка, но я себя чувствовал там как-то стесненно. Всеволод тоже вернулся и, улыбаясь, рассказывает о прошедших днях.
— Странно поставлено дело, — говорит он. — Вышел, ничего не подозревая, и, извольте радоваться, четыре ночки провел в новом месте. Не находите ли вы, что все это очень похоже на работу НКВД?
Ник. Александрович смеется неслышным смехом. «Осторожность, осторожность!» — его лозунг.
Никогда не думал, что мне будет так приятно встретиться с Машей. Даже Шура заметила и сказала: «Соскучились, голубчики!» Ну да это чепуха, просто приятно. А к вечеру, как и всегда, опять рассорились. Наши ссоры весьма оригинальны — говорим колкости с хорошим расположением друг к другу.
— Все же эгоист ты, Сережка, — говорит она. — Или, вернее, индивидуалист.
— Чепуха, я немного видел в жизни плохого, по-испачкался, а теперь очищаюсь.
— Как это?
— А так. Я, предположим, пальто, оно в грязи, и я его чищу.
— Значит, люди для тебя щетка?
— Ну да, если я в них ищу хорошее. Это очищает.
24 ноября. В десять утра прибыли четверо нарт и с ними К. В., Нина, Апочка Картус и Олег.
— Вы готовы? — обращается ко мне К. В. — Поедемте! Надо спешить, сегодня в Керби, а завтра к концу ваших работ.
— А я поеду? — спрашивает Маша. — Ведь там совершенно неосвещенный участок, — и поглядела на меня.
— Собирайтесь!
Ну, не сравнить наше жалкое пешее передвижение с нартами. На них навалены грузы, везут двое рабочих, да так быстро, что еле поспеваем. Забереги хорошие, но в одном месте опять напоролись, пришлось вернуться и идти правым берегом. Маша два раза ввалилась в воду, и теперь ее валенки, ватные штаны и телогрейка обледенели. По пути зашли в зимовку. Собрали сушняк, и вот уже из зимовки тянется на чистый воздух синий густой дым. Болтаем о том о сем. Мне дьявольски хочется узнать, как она относится ко мне наедине, и я будто нечаянно, чисто случайно, кладу ей на колено руку. Она взглядывает на меня быстро и строго. Но на моем лице, видно, появилось что-то наивное, и она, тоже будто нечаянно, снимает мою руку с колена. Проходит несколько минут, и я кладу руку опять. Она опять вздрагивает и смотрит быстро и строго. Я улыбаюсь.
— Сними, — говорит она тихо, но я сжимаю пальцы. — Сними, или я ударю. — Это она уже говорит громко, сердито. И я убираю руку.