Спали в той же зимовке. Сыпался песок, было сыро и холодно.
25 ноября. Утром ни свет ни заря выехали. Мне и Маше К. В. приказал идти и разведывать. Прошли не больше километра — и одни нарты развалились. К. В. оставил Олега и двух рабочих чинить, а мы двинулись дальше. В одном месте, по правому берегу, вода прорвала лед, к левому от середины реки протянулась тонкая наледь. Я прошел по ней, она гнулась. Дождался первых нарт и провел их. Следующие двинулись за мной, наледь внезапно треснула, и нарты всей задней частью погрузились в воду. Рабочие тянули веревки, но нарты не поддавались. Тогда я лег на лед у провала, запустил руку в воду по локоть и стал подымать задник нарт. Обломись лед — и хана. Выбраться было бы трудно. Глубина. Все же нарты вытащили. Третьи нарты я провел сам по новому месту. Шуба на мне обледенела, шагать стало трудно, пришлось ее снять и изрядно поколотить палкой.
Местами Амгунь вся подо льдом, но кое-где пробивается, образуя узкие зеленые полосы. Хорошо идти, особенно налегке.
Когда на небе появились розовые от заходящего солнца облака, мы подошли к палаткам. В палатках все было по-прежнему: печь, груда вещей, лист бумаги с описью имущества.
1 декабря. Здорово достается. С 25-го ни одного часика не было свободного для дневника. Такой бешеной гонки я не видел. Четыре тысячи триста метров за один день трассы, а при Ник. Александровиче — дай бог, полторы тысячи, тысяча восемьсот.
— Работать надо! Необходимо обозлиться на медведя, стать злее его, тогда победа обеспечена, — изредка повторял К. В.
У рубщиков ни секунды простоя. Когда шли домой, у них осталось силы только добраться. На другой день прошли четыре тысячи метров. Утром мне К. В. сказал: «Вы будете на подноске теодолита и на вешинии линии. Это в интересах дела, не обижайтесь. Пикетаж будет вести Нина».
На трассе произошел ляпсус.
— Установите теодолит, — сказал мне К. В.
Я сказал, что не знаю как. Он удивился и покачал головой.
— Неужели вас не научил Николай Александрович? Безобразие, надо старые замашки инженерства бросить. Со стороны глядя на такого «шибко ученого мужа», можно подумать, что он черт знает что, а фактически… Глядите, вот тренога, уровень, буссоль. — И К. В. стал просто объяснять устройство теодолита и работу с ним.
Через десять минут я установил теодолит.
Как-то рубщики замедлили рубку.
— В чем дело? — спросил он.
— Лес густой, да и мерзлый, рубить трудно, — заявил Кряжев.
— Трудно?
— Ага, — простодушно ответил он.
— Дайте-ка топор.
Я никогда не видал, чтобы кто-либо так рубил. Похоже, К. В. рассердился на дерево и решил его побороть. Короткие, быстрые, сильные, точные взмахи, удары, как выстрелы, в сторону летящая щепа — и большое дерево с глухим простоном, словно сожалея, что его так быстро отправили на землю, валится, ломая все на своем пути. Снег падает вниз. А К. В. уже рубит другое дерево, третье, четвертое. Рубщики жмут вовсю, идя за ним, снегопад с деревьев увеличивается.
— Вот так надо работать, надо быть злым, тогда ничто не страшно. — К. В. передает топор и кричит мне, чтобы я вешил. На мне, подвешенный через плечо, его портфель, набитый деньгами и документами. Утром я ввалился в воду, валенок обледенел, носок примерз, но я бегу, пренебрегая всем этим. Мне дьявольски не хочется, чтобы он и мне показал, как надо работать. Работали до темноты, — кстати, она наступает в шесть вечера, — идем домой. Путь далекий и тяжелый.
29 ноября поехали на Талиджак-Макит. Только два дня работы — и снова переезд. Прошли по Амгуни, по заберегам, двенадцать километров и остановились в хорошем сосновом лесу.
— Эх, черт возьми, если бы не землянка, через пару дней подошли бы к смычке, — сетует К. В.
Дело все в том, что мы-то, ИТР, поместились в палатке, а рабочие под звездным, черным небом. Палатка маленькая, на двух человек — то есть на две койки. Но поместились в ней четверо. Мне пришлось лечь с Машей. Маша было заупрямилась, но ничего ей не оставалось делать, как примириться. Легла и нос уткнула в палатку, а сбоку, осторожно, чтобы не обжечься о печку, приспособился я. Свеча тотчас погасла, и в палатке наступила темнота. Кровать очень узкая для двоих, от печки палит, — в силу необходимости стал двигаться к Маше.
— Ты чего? — спросила она.
— А жарко.
— А мне холодно, тут откуда-то дует, замерзла…
20 декабря. Любовь и работа заняли все время, я вот только сегодня выбрал свободную минуту, да и ту оторвал от сна, а спать приходится четыре-пять часов в сутки. Я женился. Вот уже восемнадцать дней как женат. А расстались мы вчера. Она осталась на Талиджаке, а я ушел рано, в темноте, чтобы не сорвать день Всеволоду в Керби. Пикетаж окончен. Последний пикет мы промерили с Васьком вдвоем, и когда я домерял до встречного пикета, то сказал ему, что он «присутствует при большом факте, при смычке двух партий!». Васёк улыбнулся, хитро подмигнул и сказал: «Надо бы литру распить».