— А пожалуй, что и можно. У него, пожалуй, терпенье лопнуло.
— Так я ж не отказывался работать? Не отказывался же? Так почему же он так самоуправствует? Народу и так в колхозе недостаток, а он бросается кадрами. Это что, правильно? Ему что — как пришел, так и уйдет, а нам жить. Об этом подумал?
— Это, конечно, так… Да хватит тебе сопливиться! Со вчерашнего пьяный или уже и сегодня принял?
— И сегодня. А как и не принять, когда тебя вон с колхозу. Его и в помине не было, чертова Ростислава, а я уже вкалывал. После войны на ком выезжали, не на мне, что ль? А сколько лет было мне? Потому всего один класс и кончил. А теперь — вон?
— Ну, так. К чему гнешь-то?
— А к тому, что скажи ему. Ты мой дядя. Ты меня с мальцов знаешь. На свадьбе гулял. И Катьку мою знаешь. Чего я плохого когда колхозу делал? Ну, выпиваю, не отказываюсь. Бывает, и в рабочее время, если подвернется. Так я такой один, что ли? Чего на меня-то? Так иль нет? Вот ты бригадиром был, вот скажи. Когда я отказывался от работы? Вот скажи! — Глубокие рыданья перехватили голос у Игнаши.
Анисим Петрович бросил щепоть чая в заварной чайник, залил его крутым кипятком и поставил на конфорку.
— Пьешь ты помногу и почасту, — сказал он, осуждающе глядя на плачущего племянника. У Игнаши все лицо было в слезах. Они текли у него по желобам морщин, как трудовой пот.
— Ну и что? Ну и что, что пью? На свои пью-то и дело делаю! Я к тебе, как к ветерану колхоза, обращаюсь. Официально. И ты должен мне способствовать.
— Способствовать, — иронически крутнул головой Анисим Петрович, — пошлет он меня к едрене-фене и слухать не станет.
— А ты заставь его. Ты — ветеран! Он должон с тобой считаться! А не пойдешь, дядя Анисим, помяни мое слово, наложу на себя руки.
— Че не дело-то несешь! — испуганно вскрикнул Анисим Петрович. — Я такое не уважаю. Конечно, как гнать тебя? Ты всю жизнь тута. Куда пойдешь-то? Здесь у тебя и дом, и хозяйство, с собой не унесешь…
— Ну! — плачущим голосом закричал Игнаша и швырнул панамку на стол. Водка все больше разбирала его. — Я ж у него прощения просил, в ногах валялся. А он не уважил. Выгнал! Меня! Меня!
— Ты поправлялся после вчерашнего до прихода к Ростиславу или после? — строго спросил Анисим Петрович.
— Поначалу «до», а как выгнал, так уж «после». Баба-то узнает — что будет!
— А то и будет, что такого дурака вожжами бить надо. Ладно, иди проспись. Я схожу. Но заране говорю, толку может и не быть. Ростислава бутылкой не купишь. Только если на жалость бить, но не знаю, есть ли она у него к таким, как ты.
— Да на таких, как я, только и выезжают. Куда ни пошли, пойду. Так и скажи ему, я — покорный.
— Ладно, иди. Да не болтайся по деревне, а то еще чего навыкомариваешь.
— Не, я смирный, да и с кем тут драться-то? Не с кем… Ладно, пойду. Вот только закурю и уйду.
Он закурил и, забыв панамку, ушел.
Анисим Петрович, не торопясь, напился чаю, пожалел, что остался чуть ли еще не полный самовар кипятку, и в какой раз подумал: «Видно, так одинокому и придется вековать до последнего дня. Старушку бы какую, хоть для запаху…» В доме было тихо. По полу перебегали от солнца и листвы легкие тени. Жмуря на них зеленые глаза, лениво лежала рыжая кошка. Старик убрал посуду, смахнул со стола крошки и, оглядев себя, направился в контору.
Легкий ветер слабо шевелил густую, еще плотную зеленую листву на тополях, осыпал позолоченную с берез. Скворцы тысячными стаями с шумом проносились над домами. Чудское в своем необъятном просторе плавилось под солнцем. «Порыбалить бы, — подумал Анисим Петрович, — что-ничто, а окунь сбивается в кучу. Самая ловля». Он подумал так, может, и потому, что, проходя мимо Нюшиной избы, уловил сильный запах жареной рыбы. Видно, подгорела у старой — прозевала. Знать, где-то разжилась рыбкой. Ну да она всегда не в накладе. К ней ничья тропа не зарастает. И рыбаки заглядывают. За водку судака кинут, не то что плотицу или окуня. Пойти узнать: где разжилась? Да нет, навряд скажет. У нее клещами слово не вырвешь. И тут Анисим Петрович увидал Репья.
— Что, к Ростиславу идешь за племяша хлопотать? — еще не дойдя, закричал он.
«Во, дьявол, все знает!» — подумал Анисим Петрович и сказал:
— А что, надобно посодействовать. Кто еще, кроме меня, за него вступится. Ты-то не станешь?
— Не-ет, мне это ни к чему. Всех мух с улицы не перебьешь. И нет той травы, которую бы мои ножки не топтали. — Сказав это, Репей пытливо взглянул на Анисима Петровича и спросил: — Поди-ка, рыбки хочешь?