Веду урок в шестом классе, материал интереснейший и ответственный — «Интернационал». Подготовилась я к нему хорошо. Ребята увлеклись, и я увлеклась. Задержала класс после звонка на перемену. Надо же было закончить. Прошло минуты две, и открывается дверь, вбегает учительница математики и, не обращая внимания на то, что ребята поют (поют «Интернационал», поют стоя, серьезно), заявляет мне: «Кончайте, сейчас у меня урок!» Я даже растерялась. «Но звонка на урок еще не было», — сказала я ей. «У меня контрольная! Кончайте!» Ну, ребята, конечно, сразу разболтались, и фактически то, к чему я их готовила целый урок, пошло насмарку. И что ты думаешь, когда я, чуть не плача, рассказала об этом в учительской, кто-нибудь ее осудил? Ничуть! Мы внушаем детям, пока учитель не скажет: «Урок окончен», урок продолжается. И вдруг такое. Обидно. И все же хорошего больше, чем плохого. Поэтому не расстраивайся из-за меня. Я не маленькая и постою за себя. А пишу тебе обо всем этом, потому что не привыкла что-либо от тебя скрывать.
Очень рада, что смогла послать тебе деньги. Мамочка, я очень прошу, не сердись, — мне так приятно было послать тебе эти деньги. Купи на них себе хорошие ботики.
Целую тебя и Ванюшку. Катя.
21 февраля. Здравствуй, мамуленька!
Сегодня сижу дома — простудилась. Спасибо за хну, перчатки, чулки, юбку, лимоны, а также за учебники, ноты, фотографии. Все больше убеждаюсь — мало мне училища, мало. Надо учиться дальше, в этом убеждаюсь ежедневно. Ни петь, ни дирижировать, ни объяснить толком не умею.
Плохо то, что стали болеть руки. Верно говорят, что нам, пианистам, никакой физической работой заниматься нельзя. Постираю — опухают и ноют. Дров поколю — тоже.
Волосы мои отрасли, от химии ничего не осталось, кроме рыжих концов. Делаю «ракушку» — подкладываю свой хвостик или из него же делаю «шишку». Прилично и «солидно». А на вечере седьмого класса была с кудрями и начесом.
— Екатерина Васильевна, вы такую прическу всегда делайте, знаете, как вам она идет, вы такая молодая!(?) С ней ну как девочка!
— А что, я старая?
— Да, пожилая.
Вот так, в глазах семиклассников я уже пожилая! Я выскочила из класса со слезами от смеха и с полчаса не могла отсмеяться. Интересно все же устроены глаза: дети видят то, чего не видят взрослые; для меня Нюрин Вася — старик, а ему всего тридцать лет.
Анекдот за анекдотом. На уроке музыки спрашиваю Ганина, у него баян.
— Саша, почему ты так играешь медленно, ведь здесь шестнадцатые?
Саша:
— Ничего, тише едешь, дальше будешь.
На следующем уроке, тот же Ганин.
— Саша, ну как можно так заниматься, вот посмотри на Дорохова, — меньше тебя, а играет лучше.
Саша:
— А что мне Дорохов — у него своя жизнь, у меня своя…
Вот и возрази что-нибудь.
Очень у меня сложные отношения с Нюрой. Иногда я не могу ее понять. Может, потому, что ей двадцать пять, и еще потому, что мы росли в разных условиях и она начала работать с малых лет, а я все держалась за мамочкину юбку? Она весьма самоуверенна, обо всем судит безапелляционно. Иногда она снисходит до меня, но для этого мне надо подлаживаться к ней. Чаще же на нее словно что находит. Еще с утра я уже чувствую в нашей комнате дух раздражения. И знаю, она встанет и не посмотрит на меня, а если и взглянет, ничего доброго не увидишь. Хотя накануне все было чудесно, смеялись, шутили… А теперь, как бы мягко я ни обращалась к ней, она будет молчать, презрительно оглядывать меня, фыркать, швырять мои вещи. Такое ее состояние может длиться несколько дней и так же внезапно исчезнуть, как и появиться. И тогда все становится просто: она смеется, шутит, разговаривает со мной, даже может что-то подарить — и все это так, будто ничего и не было до этой минуты. И все это без каких-либо причин. Но однажды была и причина. На спевке я должна была «по ходу действия» улыбнуться парню, который за ней ухаживал. (Нет, не Вася, другой. Вася запил и надолго слег в больницу). Нюра заметила, что я ему улыбнулась, и началось фырканье, презрительные взгляды, молчание, и только через две недели я узнала истинную причину и что ее никто еще так не обижал, как я.
«Ты пошла на такую подлость! Знаешь, что красивая, а я урод! И не стыдно тебе?»
Господи, как я ее убеждала, что все это не так, что я и в голове не держала, чтобы отбить от нее парня, что он не только мне не нравится, но я боюсь его, да и зачем он мне, ему далеко за тридцать, и что я это «по ходу песни» должна была улыбнуться и так далее, и тому подобное. И она поверила. Заплакала. «Знала бы ты, как я хочу замуж. Хочу детей, чтобы сидеть со всеми вместе за столом. А на столе горячий пирог. И тут же муж, и дети, и всем радостно… А они, сволочи, только потрепаться бы, а жениться и не думают. А что я, я не хуже других, только с лица некрасивая. А телом куда многим до меня». И тут же все с себя сбросила и стала, как манекенщица, вертеться передо мной. Она высокая, тонкая, с рыжими густыми волосами. Груди у нее большие, как у Наташи Пузыревой, талия в обхват. И верно, хороша по фигуре, позавидовать можно. Только вот с лица… В каком все же унизительном положении находится женщина перед мужчиной. Он может быть и некрасивым, но достаточно хорошей спортивной фигуры — и он уже красавец, а тут и фигура не спасает… Мне нет оснований беспокоиться за себя, но если бы я была некрасива, то готова была бы всю жизнь прожить в гордом одиночестве, но никогда бы не преклонилась перед представителем сильного пола, ради его снисходительного взгляда! (Здорово, да?) А все же, где-то, наверно, шагает по своим тропкам и мой суженый. Я не хочу об этом думать, да и рано мне, но на всякий случай: «Ау-у!»