— Ты нравишься мне, — сказал он ей.
— Да? — усмехнулась Зинаида. Он ей тоже нравился. К тому же и возраст — двадцать три года. Да еще тайга. Целая зима тайги…
— Да! — твердо сказал он. — Приходи ночью ко мне.
— Это зачем же?
— А я тебе в палатке скажу.
— И не подумаю.
— Ну, смотри. Дело хозяйское.
И больше ни слова. И так стал себя держать, будто ее на свете не существует. Идет — не поздоровается. За стол сядет — хлеб не подвинет. Ну и плевать! Подумаешь… А сама думала. Думала о том, что дни бегут, и пройдет зима, и она вернется домой, и опять будет одна. А тут вот он, гордый… Конечно, не надо бы так грубо, обиделся… И все больше думала о нем…
И однажды, когда в палатке никого не было, кроме нее, он вошел, порывисто схватил за плечи и, яро глядя в глаза, жестко сказал:
— Ты долго будешь меня мучить?
Он, наверно, знал, сколько нужно было выдерживать ее в таком состоянии, томить, когда и обидно до слез, и хочется ласки, и ругаешь себя за то, что не так ответила, и рада, если он вернется. И вот он вернулся!..
— Разве я тебя мучаю? — сказала она жалким голосом. — Это ты меня мучаешь…
— Тебя бить надо, не только мучить, — сказал он и поцеловал так крепко, что она чуть не задохнулась. — Так придешь сегодня ко мне ночью в палатку?
И она, испытывая мучительный стыд, сказала:
— Приду.
Она жила в палатке вдвоем с коллектором Нюсей. Живи одна, пришел бы и не спросился.
С того часа и он стал ею командовать, как рабочими. Когда хотел, тогда и звал, и она чуть ли не бегом неслась к нему, счастливая оттого, что вот он, такой властный, любит ее, живет с ней, хотя ничего и не обещает.
Кончились изыскания, и они расстались. Прощаясь, он сказал: «Не худо бы и на другие изыскания нам быть вместе. Старайся попасть ко мне в отряд». Но сам не стал стараться.
И вот она не только в другом отряде, но и в другой геологической партии. И перед нею, навесив плечи над планшетом аэрофотосъемки, загородив широкой спиной неяркий свет керосиновой лампы, сидит Третий…
А годы идут…
СЕРЫЙ
Никому не нужный, он подолгу простаивал у задней стены каменного сарая. Этот дом был крайним в ауле. За ним начинался овраг, поросший выгоревшей, жесткой травой. Дальше — поля, ровные, большие, и за ними высокие голые горы со снежными вершинами.
Пересиливая страх, потому что голод был сильнее страха, Серый осторожно приближался к дверям, обостренным чутьем улавливая густые запахи свежего мяса, сытой жизни. Чем ближе подходил к дверям, тем несчастнее становился у него вид. Он горбился, поджимал облезлый хвост. В глазах у него появлялось выражение дружелюбия, гнетущего ужаса и необоримого желания есть. Он полз. И в ту минуту, когда его голова уже высовывалась за порог и глаза видели большую медную чашку, наполненную мясом, стоящую у очага, внезапно из сарая раздавался женский крик, и в его голову летели тяжелые, больно бьющие предметы.
Тогда он убегал. Пожалуй, он визжал больше, чем требовала боль. Но так было легче. В его визге было все: и голод, и обида, и страх.
На визг откликались собаки. Это было страшнее камня. Камень мог пролететь мимо, но сытые собаки, принадлежавшие хозяевам, были свирепы и беспощадны к больному сородичу.
Серый останавливался, скалил желтые притупленные клыки, подымал на загорбке шерсть. Иногда это помогало. Но чаще приходилось спасаться бегством.
Его все гнали от своих домов-сараев. Кому нужна чужая собака! С каждым днем Серый чувствовал, как уходят силы и возрастает страх перед человеком. Бывали дни, когда он совсем ничего не ел. Первое время это беспокоило его, но позднее он примирился с постоянной сосущей тоской пустого желудка.
Обычно он лежал у задней стены сарая. Здесь было тихо и безопасно. Его никто не видел, он мог спать. И то, чего не могла принести ему память наяву, приносила во сне. Отрывочные, тусклые, перемешанные с настоящим, приходили видения прошлого. Он видел своего хозяина, большого, веселого человека, который никогда не бил его и часто бросал жирные сочные кости и куски мяса. В последний раз, когда видел его Серый, хозяин куда-то уезжал. Он сидел на коне. С ним было еще несколько человек, тоже на лошадях. В тот день тонко кричала его жена. Она так же кричала, когда у нее умер маленький сын. Серый не понимал, почему она так кричит в этот день, но все же знал: когда так кричат, это плохо. И он завыл. В тот день во многих дворах выли собаки и кричали женщины, раскачивая головой из стороны в сторону. Хозяин не взял его с собой, и он целый день томился на привязи, а ночью перегрыз веревку и убежал. Он пропадал три дня, но хозяина не нашел. А когда вернулся домой, там и хозяйки не было. Несколько дней Серый караулил брошенный дом, но потом голод заставил уйти.