Крыша кубрика раскалена. Я лежу на животе, упрямо прокачивая в голове факты в надежде, что вспомню что-либо новое.
...По возвращению из Сан-Франа я начал получать и-мэйлы от Крекера.
Его письма были занудными; он был явно фиксирован на затасканной идее глобального монополизма, до которой мне, признаться, было мало дела. Я готовился к поездке в Африку и длинные его письма читал просто из жалости, отделываясь короткими, в два-три предложения, вежливыми ответами. Он не производил впечатления "малого с приветом", но был где-то неподалеку от этого. Англичане говорят про таких - "He's just... Going places" - "Он просто... Где-то витает".
Самое длинное письмо, пришедшее где-то через пару недель после прикрытия испытаний (впрочем, я могу ошибаться), содержало недвусмысленные угрозы в адрес "Каликсы". Я списал это на его стрессовое состояние и написал успокоительный ответ. Он взорвался в ответном письме, проклиная корыстные интересы фармацевтических компаний вообще и "Каликсы" в частности. Он писал... Что же там было... Нечто заумно-вздорное, иначе бы я это запомнил...
Я вздрагиваю от прикосновения чего-то холодного и автоматически поднимаю глаза кверху.
Квагги. Подружка Питера - так, по крайней мере, я определил. Двое других, Стивен и Лиза, периодически выказывают свои права на нее, и она, похоже, не сильно артачится... Наклонившись, Квагги прижимает холодную банку с пивом к моей спине, непринужденно улыбаясь. В этой невинной сцене кажется, нет ничего особенного - но на Квагги, кроме козырька-кепки, придерживающей волосы, нет ни клочка одежды. Она стоит прямо надо мной, поставив ноги по обе стороны моего тела. М-м-да-а-а...
Все четверо были записными нудистами и чувствовали себя в моем присутствии совершенно раскованно. Не знаю, в другое время и при других обстоятельствах... Не знаю. Но сейчас для меня важнее Крекер, Каммингс, Радклифф и проклятый 32108.
"Спасибо", - я открываю пиво.
Она разочарованно исчезает.
Ниточка берега прорезается на горизонте. Я бывал на Кюрасао раньше, и знаю, где мне можно воспользоваться Интернетом без любопытных глаз за спиной.
Зуд нетерпения.
Питер выходит наверх, потягиваясь. Глядя в сторону берега, он бросает мне: "Еще с пол-часа - и будем идти на ручном...". Он снова скрывается в кубрике. Слышен шлепок ладони по голому телу. Квагги взвизгивает.
Я прикрываю глаза. Мне нет дела до эскапад хозяев.
Стараюсь задремать, но сна нет. Мерещится всякая ерунда; спасибо, хоть галлюцинации прекратились...
Если проплыть днем три сотни метров, разделяющих залив-марину с яхтами от причала, где паркуются корабельные тендеры, то это не покажется чем-то трудным.
Другое дело ночью.
Ты не чувствуешь расстояния. Тонкая цепочка огней на берегу - обманчивый ориентир. Беспрестанные мысли о том, что хищники моря вышли на ночную охоту, не способствуют размеренному дыханию. И хотя я знаю, что акулы в районе Виллемстада появляются редко из-за оживленного движения катеров и яхт, разыгравшееся воображение рисует картины всякой морской нечисти, подбирающейся снизу к моим ногам...
Я плыву, буксируя за собой импровизированный плотик с одеждой. Питер отдал мне футболку и легкую куртку, а сердобольная Квагги - спальник, который при необходимости может служить и как дождевик. Мои видавшие виды "Ливайс" хранили бережно сложенные две двадцатки и десятку, ссуду Питера. "Тихое Прости" будет стоять на Кюрасао еще три дня. Помявшись, Питер сказал на прощание, что по поводу возврата вещей беспокоиться не следует, в них он не особенно нуждается (ха-ха...), но если у меня появится возможность вернуть деньги, он будет благодарен. Я пообещал, хотя пока смутно представлял себе, будет ли у меня эта возможность.
Пляж, на который я выбрался, находится за "Мореквариумом", в паре километров от понтонного моста, разделяющего Отрабанду и Пунду, два главных района Виллемстада. Мышцы, отдохнувшие за время перехода "Тихого Прости" от Панамы до Кюрасао, после заплыва снова напоминают о бурной неделе. Я был отравлен подводной гадостью, меня пичкали пилюлями и уколами непонятного происхождения, лупили по голове...