А помимо жрецов, были несколько крупных костров, в которых с улюлюканьем сжигали неких идолищ неустановленный поганости. Очень уж быстро идолища обгорали в кострах, так что вопрос их поганости визуально было не установить.
Хотя какой-то дедок навеселе, попавшийся любознательному мне, заверил, что идолища поганые до предела:
— Эшо, пошенейший, шимфол нафи поханой, салпыть, — шамкал, дыша ромовым перегаром, источник информации. — Шжихаем, сталпыть, штоп в новом готу нафи поханой поменьше пыло.
Насколько сжигание соломенных идолищ влияло на популяцию нави — не установлено, да и чёрт с ним. Кроме того, на кострах (видно, чтоб не пропадало) поджаривали туши, фрукты и хлеб на палочках.
Стояло несколько бочек с вином и пивом, ну и какие-то лабухи, причём не одной компанией (площадь-то большая), наяривали всякие плясовые. Народ под это наяривание выплясывал, и тут Мирка, прижавшись к моей лапе всем телом, выдала:
— Почтенный господин, а вы… — и замолчала, глазами жалобно лупая и бросая взгляды на танцпол.
Это, видно, подметила, как я непроизвольно нижней лапой такт отбиваю: чисто михолапья привычка, уважал этот балбес рукодрыжество и ногомашество. Ну… ладно уж, решил я, подхватывая Мирку за талию и таща в танцевальный круг.
И, для начала, на нас были всякие зырки, не слишком одобрительные. Дело в том, что Мирка, как бы — не «идеал красоты», а «немощь малахольная», как злобно прошипела какая-то жирная тётка, с сиськами до пояса и жопой до коленей. Вдобавок — ошейник, указывающий на её статус. Запретов вроде и нет, но общественность «не одобряла». Правда, не одобряла она до встречи со мной и моим радостным оскалом глазами: после этого общественность предпочитала заниматься своими делами, засунув неодобрение подальше, от греха.
Но это было для начала. А потом… ну и я как-то разошёлся, даже обернулся, почти незаметно для себя. И Мирка, блестя глазищами в свете костров, затеяла прямо акробатическое представление под музыку. И обвивалась вокруг меня, и колесом ходила: в общем, вместо недовольных взглядов вокруг нас образовалось этакое кольцо свободного места, на периметре которого приплясывали на месте, с интересом смотря за представлением, отдыхающие.
Ну, как-то… в общем, интересно и задороно вышло. И лабухи «подбавили», так что кружились и подпрыгивали мы с Миркой не «напоказ», а для себя, в удовольствие. И, на удивление, приятно выходило. Правда, одна вещь меня… ну скажем так, заставила взять свои эмоции в руки в танцевальном угаре.
Дело в том, что в такт музыке я время от времени я девицу подкидывал вверх. И даже ловил после этого. А Мирка в воздухе выделывала всякие фортеля: довольно необычное и залипательное зрелище. И вот, в один подброс, девица фактически схватила себя за ноги, вращаясь в полёте этаким кольцом.
И на мгновение в этом составленном из её тела кольце оказалась жёлтая луна, поливающая Пряный своим ехидным светом. И в момент, когда Мирка с моей точки зрения «обернулась» вокруг этого спутника, луна мне ехидно… подмигнула. Можно было бы списать на хреновое медвежье зрение, но смотрел я через привычный монокль и разглядел (да и запомнил) этот момент очень отчётливо. Несмотря на отсутствие направленного внимания, луна именно подмигнула, как этакий ехидный глаз. Причём тени повели себя соответствующим образом. То есть не воображение, а некий (ни хрена не понятный) объективный факт.
Частично я на этот подозрительный факт махнул рукой: дотанцевали, я даже пива (дрянного) глотнул, а Мирка хрен знает какого вина. Но вот после этого я решительно направился в Запазуху. Торчать под этим жёлтым буркалом становилось неуютно и некомфортно.
Впрочем разошедшаяся и довольная горничная мне устроила такую ночь, что я даже стал за её здоровье опасаться. Да и вопросы появились, на тему — откуда столько сил? Хотя на адреналине и не такое бывает, сам я никаких гадостей не чувствовал. А мысленно обращаться к Потапу в процессе длительного и разнообразного коитуса, с вопросом: а не чувствует ли он в трахаемом (и трахающем) теле Шута или ещё какую-нибудь постороннюю сучность… На такое я пока пойти не могу — и точка.
Около полудня девчонка всё же вырубилась, засопела в две дырки и мордашку имела довольно-удовлетворённую даже во сне. А я довольно потянулся, мысленно махнул лапой на всякое непонятное, хотел было заснуть, как в дверь заскреблось.
— Кому не спится в… день глухую? — недовольно и негромко пробурчал я себе под нос, чтобы не будить горничную.
Но — скреблись, чтоб этого скребуна. Так что поднялся, не став одеваться (ибо нехрен!), и высунул недовольную морду в распахнутую дверь.