Еще девятого июня шифровальщик одного из крупных американских штабов, некто Джемс Поддл, значившийся в картотеках контрразведок ряда стран под фамилиями то Жоржа Дарю, то Олафа Педерсена, то У Пей-ляна, то под всеми этими фамилиями сразу и чудом избежавший петли совсем незадолго до войны, решил, отдежурив свою смену, поштудировать кое-что из предметов по специальности. У него была идеальная для человека, зарабатывавшего себе хлеб шпионажем, то есть на редкость невыразительная физиономия и такой же идеальный характер. Он был одинок, нелюдим, молчалив, недостаточно красив, чтобы бесплатно нравиться девушкам, и не настолько богат, чтобы иметь возможность покупать таких, какие ему нравились. Он был проштрафившийся кадровый шпион, и ему было неинтересно среди заурядных пресных шифровальщиков. Поэтому он обычно отдыхал вдвоем с бутылкой коньяка, если у него не было денег для того, чтобы провести вечер за покером. Но так как накануне он именно в покер проигрался вдребезги и остался в долгу по самые свои синеватые уши со свисавшими, как серьги, пухлыми мочками, то у него не оказалось денег на коньяк. Без бутылки или покера он не мыслил себе отдыха и потому решил заняться самообразованием.
Дело в том, что Джемс Поддл, он же Жорж Дарю и прочая и прочая, не собирался долго задерживаться в шифровальщиках. Он понимал, что скоро, еще до конца войны, американская разведка будет усиленно разворачивать новую, дополнительную шпионскую сеть мирного времени, и он с упорством и тщательностью человека, жизнь которого в самом прямом и беспощадном смысле этого слова зависит от его профессионального умения (не в меньшей, а в значительно большей мере чем даже у воздушного акробата), каждый день тренировался во всех деталях своего опасного, но прибыльного ремесла.
На этот раз он собрался попрактиковаться в азбуке Морзе на разных языках. В его записной книжке они были выписаны с четкостью чертежного пунктира, хотя основные западноевропейские - он «работал» до войны в Западной Европе - Джемс Поддл знал наизусть. В этом не было, впрочем, ничего удивительного, - это был его хлеб.
Три раза в неделю он посещал курсы русского языка при местном отделении Си-Ай-Си. Он уж бывал в России в качестве скромного секретаря одной технической консультации еще во времена первой пятилетки. Теперь он усиленно совершенствовался в русском языке, чтобы поехать туда во всеоружии, когда Федеральному бюро потребуются его квалифицированные услуги.
Стоит ли упрекать этого малопочтенного джентльмена за то, что он раньше не подумал о русской азбуке Морзе? Скорее всего, нет. Нужно вспомнить координаты таинственной рации, чтобы понять, что сама мысль о русской рации в этих местах была бы не более закономерна, чем планирование охоты на страусов в Северной Норвегии. И если он все же вдруг решил проверить, не подходит ли нерасшифрованное радиопослание с замолкшей рации под русскую азбуку Морзе, то вовсе не потому, что на мистера Джемса Поддла и т. д. и т. п. напало вдохновение. Просто мистеру Джемсу Поддлу было скучно, хотелось отдохнуть, и ему было решительно все равно, на чем практиковаться.
Можно себе поэтому вполне представить его удивление, когда уже по прошествии каких-нибудь двадцати минут перед ним лежала расшифрованная радиограмма. В ней трижды повторялось четверостишие, судя по всему, военного происхождения:
Мы давали жизни гадам,
Бить фашистов - наш закон.
Долго будет сниться гадам
Наш матросский батальон.
Капитан-лейтенант Константин Егорычев.
Было не совсем понятно, что понималось под фразой: «Мы давали жизни гадам». «Гадами» советские люди называют фашистов, фашистские вооруженные силы. Но что значит «давать жизни»? Приводить в сознание? Лечить раненых? Щадить жизни пленных гадов? Подымать их силы усиленным питанием? Но тогда первая строчка находится в некотором противоречии с остальными. Словом, мистер Поддл должен был с горечью признать, что он еще далеко не тверд в знании русского языка.
Но и в том, что двое суток по три раза и в один и тот же час в эфир передавалось одно и то же внешне совершенно невинное четверостишие, подписанное только именем и отчеством (Поддл принял фамилию капитан-лейтенанта за его отчество), также была своя тайна. Только сейчас по-настоящему вставала задача подыскать ключ для расшифровки этих четырех строк, слишком ясных, чтобы за ними не скрывалась какая-то тайна.
И прежде всего, конечно, надо было отвергнуть предположение, что эту более чем скромную жемчужину русской поэзии передал в эфир советский, да еще, тем более, военный человек. Тот бы из чувства простейшей предосторожности воспользовался не русским языком, а каким-нибудь более в тех широтах распространенным: английским или испанским, что ли. Да и вообще, что делать в тех далеких широтах русскому человеку?