Настя представляла времена года подобно часам. Где-то там, в космической холодной высоте, где часы вызванивают полночь – крылась зима. Стрелка спускалась и часам к четырём начинала теплеть весной. А июнь был раскалённым песком под ногами – шестёркой, и согревал ближайшие «семь» и «восемь», а дальше начинало смеркаться, и к осенней «десятке» солнце уходило за горизонт, а к тяжёлым сумеркам» одиннадцати – с неба начинал лететь снег.
И ещё время было параллельно, то есть минувшее не исчезало, а будущее не ткалось постепенно из небытия. Где-то, параллельно с нынешней, существовала и маленькая Настя, сжимавшая пухлыми, почти младенческими ручками старого кота. Настя, которая училась пить из чашки. Настя, прыгающая от счастья у той новогодней ёлки, что ставили в прошлом году. И жили во Вселенной и Настя-невеста, и Настя-старушка. Время от времени они перекликались мыслями, воскресали яркие — как картинки в стерео-шаре – воспоминания, или снились сны, которые сбывались.
Сейчас Настя видела девочку. Лёгкое белое платьице с оборками прикрывало колени, на головке была большая шляпа, тоже белого цвета, на ногах — белоснежные чулки. А одна ножка вынута из белой туфельки. Девочка опирается на носок, чтобы чулок не запачкался. Волосы у девочки золотисто-рыжие, спускаются длинными локонами почти до пояса, а глаза – серо-голубые. Её нельзя назвать красавицей, но, глядя на это милое личико, отчего-то хочется рассмеяться и заговорить с ней.
— Тихо, — говорит девочка, — Ты можешь не шуметь?
Она отгибает невесть откуда взявшуюся плотную штору и выглядывает, ища кого-то.
— Я тут от доктора прячусь! – поясняет она.
— Анастасия Николаевна, — прозвучал другой голос, мужской — А мы вас видим!
Девочка вздохнула, и тут же с улыбкой посмотрела на Настю, точно приглашая её в игру, шагнула за штору – и не стало её.
Настя проснулась окончательно, и села, обхватив себя за плечи руками. У неё было отчётливое чувство нового знакомства. Причём, принадлежавшего только ей: «Хочу, чтобы эту девочку знала только я». И, в то же время, как бабушка говорила: «С вестью нужно ночь переспать». Ночь прошла, и Настя осознала. Они уезжают. Наверное, не насовсем. Но на всё лето. А лето, когда оно только что началось – это почти «вся жизнь».
— А Тумана мы возьмём? — спрашивала Настя.
Туман склонял голову то на одну сторону, то на другую. Прислушивался. Его глаза смеялись. Он ничего не понимал. Только свое имя, и чувствовал любовь.
Бабушка вздыхала, и ласково:
— Ну, куда мы его возьмём – к чужим людям? Настюш… А вдруг они не любят собак?
Колька играл с Туманом, не поднимая головы. Они выучили пёсика – надо только дать ему знак рукой – и он ляжет, и начнёт ритмично поднимать одну лапку. То ли зарядку делает, то ли «Хайль Гитлер» — как усмехалась бабушка.
— До осени я его возьму, а там всё одно — приедешь, — сказал Колька, — Ты слышь, чё глаза-то на мокром месте? Подумаешь — идти то… Часа три, и приду…А то на попутке…
И вправду – они и дальше ходили. На родник. Туда в нежаркий день выбираться надо, потому что идёшь и идёшь, и конца пути нет. Стороной проплывает, еле из-за хлебов виднеясь, село Троицкое. Дорога сужается до широкой тропы. А там и она переходит в тропку – только по одному, друг а дружкой, и пройдёшь.
Родник вырывается из каменного плена, как шаловливый мальчишка, сбежавший от нянек. И сразу скрывается в траве, чтоб не догнали. Он наскоро рассказывает – перескакивая с камушка на камушек, о том, чем живёт подземное царство. И стихает в траве. Хорошо пить из родника, когда лежишь на животе, и не только пьёшь, но и лицо вода захлёстывает. Смешно. И солнце дрожит на мокрых ресницах всеми переливами радуги.
А тишина вокруг какая — обморочная. Нет, птицы поют, и деревья плещут, вплетая свою листву в небесную синь, но невозможен тут человек. Ни рокота машины не раздастся, ни голоса не зазвучат, ни музыка. Ни-ко-го. А раз людей нет, то всё другое возможно. Вот зашумит, раздвигая ветки, посох Бабы-Яги…
— Колька, - сказала Настя, — Возьми меня к себе вместе с Туманом.
Только сказала она это совсем беззвучно. Одними губами.
**
Было два села: Большое Опалёво и Малое Опалёво.
Большое – выживало всё же за счёт себя. Когда-то имелся тут колхоз, от которого теперь осталось некое подобие фермы. В полутьме и затхлом нечистом воздухе жили там коровы.