Он спешился, кое-как затолкал Настю наверх, на широкую лошадиную спину. Видно было, что девочка совсем продрогла. Настя запомнила только жёсткую, резкую Колькину руку – он прижимал её к себе, чтобы она не упала.
Бабушка бежала навстречу им по улице:
— Господи, что случилось?! Где ты её нашёл?
Настя помнила, что за неё так перепугались, что такую вот, перемазанную, и положили на кровать. Что бабушка сидела рядом, и плакала, и мокрой тряпочкой – тёплой и мягкой, осторожно стирала с неё грязь, и вдруг, начинала целовать то руку Настину, то её щёки – которые только что отмывала.
— А это что у тебя? – вдруг со страхом спросила она, указывая куда-то на Настину грудь.
Настя опустила глаза и постаралась увидеть. Тёмный, будто химическим карандашом нарисованный, ветвился в центре её груди узор.
Он имел форму молнии.
**
Настя почувствовала это, когда ещё стояла глухая зима — без конца и без края: январь. До весны ещё как до неба. Мать, в редкие свои приезды к ним, удивлялась, говорила:
— Какой у вас снег белый! И сколько его!
—У вас! — с горечью откликалась бабушка, — Ты забыла уже, что это и твоё тоже…
— Но у нас там чистят же, — оправдывалась мама, — Иначе как? Город…
Настя помнила, как шла с мамой рука об руку по центральной городской улице. Шёл снег, а плитка под ногами была совсем чистой, как летом. И там, и сям работали дворники. Какие-то особенные люди – черноволосые и с глазами, которые будто прищурены. Настя подумала, что они, наверное, когда уберут снег, поднимают головы, и дышат на снежинки, чтобы они таяли на лету, и ни одна не долетела до земли.
Была зима, и у них в деревне дома едва виднелись: сугробы – до окон, снежные покрывала свешивались с каждой крыши. Тут из дома-то лишний раз не выйдешь, но Настя сказала Кольке:
— А мы отсюда скоро уедем.
— Куда? – чуть ли не с испугом спросил он.
Колька стал приходить к ним после того, как привёз замёрзшую и мокрую Настю домой в тот грозовой вечер. С тех пор почти каждый день приходил.
И не сразу, но заметили они с бабушкой: то, что Настя говорит вот так, мимоходом, будто сама не отдавая себе отчёта – эти брошенные вскользь слова – сбываются.
—Так куда? – допытывался Колька, — Когда?
— Летом, — сказала Настя, — Все случается летом.
Она сидела на полу, в узком закутке – между своей кроватью и столом, сидела, обхватив колени руками, и смотрела в окно, из самой низкой точки – вверх, на падающий снег.
Стоило передвинуться немножко, и она окажется под столом – в своём собственном деревянном «доме», с низким потолком — изнанкой столешницы. Он янтарного цвета, и пахнет старым деревом, а вот коричневый след от сучка. Тут свой особый мир, и взрослым сюда ходу нет. Тут тесновато, но места, в общем, хватает. Можно лежать на диванных подушках, и рассказывать Кольке истории, которые только здесь, в этом почти сказочном домике, обретают несомненное право быть.
—Эй, молодёжь! – говорит бабушка, — Вы там не читаете ли в потёмках? Не надо глаза портить.
А у Насти сказочных книг – тома и тома. Это её самая большая страсть. Всё, что есть в школьной библиотеке читано-перечитано, даже «Сказки народов Африки». И теперь мама не спрашивает, что ей привезти, только иногда уточнит: «У тебя эта книжка есть?»
Раньше Насте и про мишек, лисичек, зайчиков было интересно. Она думала, что дома у зверят вот такие же, как у неё тут – маленькие. Зверюшки ссорятся, мирятся, грозятся друг друга съесть, и подстраивают всякие западни – точь-в-точь как соседи.
А потом манить Настю стало только неведомое, таинственное, даже страшное немножко. Волшебники, выходцы из других миров, колдуньи, русалки. Как хотелось увидеть Синюшку, из «Синюшкиного колодца» — «вечно старую, вечно молодую, к здешним богатствам навеки приставленную»! Подглядеть, как выходят на берег русалки в лунные ночи…
В сказках было всё, его так страстно хотелось, и чего – вроде бы не могло быть в жизни. Хотя и тут, рядом нередко таилось это неведомое и волшебное. И Настя удивлялась – почему она это видит, а другие – нет.