— Ты только не ходи туда плавать одна, — попросил он, — Когда-нибудь потом, когда у меня будет лошадь.
Настя горячо закивала.
Остаток дня прошёл для них хорошо. Бабушка отчаялась увести Настю в их комнату, или хотя бы в сад. И уверившись после слов Вадима, что девочка не мешает, не стала их больше разлучать. А Настя внимательно приглядывалась к таблеткам, которые пил Вадим. От неё не ускользнула боль, которая проступила у него на лице. И как он потом потянулся к пузырьку.
— Помогает? — спросила она.
И он чуть не засмеялся, не смотря на боль – так она это спросила. С интонациями маленькой старушки. А потом, когда лекарство стало действовать, он забылся ненадолго сном. Когда проснулся – Настя сидела возле него, покачивая ногой и немного высунув язык, и плела венок из одуванчиков. Одуванчиков было много, и венок получался длинный-предлиный.
— Знаешь, — сказал он, как всегда хрипло после сна, — В Индонезии такие венки из цветов вещают на шею. И в Индии тоже. На праздниках. Когда я там был…
И если раньше она казалась ему старушкой, то сейчас она повернулась к нему и глаза её распахнулись совершенно по-детски.
— Где? — она это почти выдохнула.
Если маленькое озеро было ей дивом-дивным, то он, бывавший в стране живых слонов…
Он рассказывал ей до ужина, и уже бабушка тащила её едва ли не за руку, а она всё не хотела уходить. И заметив его губы, исказившиеся от боли, вывернулась из-под бабушкиной руки и бросилась к столику:
— Таблетки! Таблетки надо скорее дать.
**
Последнее сокровище в этот день она обрела уже в своём новом доме. Вернее, в саду. Так же, как утром, когда нужно было обойти эти бесконечные владения, зорким глазом отыскать каждый цветок и поздороваться ним, кивнуть малиновке, присевшей на ветку и сунуться носом в бархатистую прохладу распустившейся розы, так и вечером полагалось проститься со всеми здесь – на ночь.
Открытие ждало её, когда она впервые заглянула за беседку, оплетённую диким виноградом. В вечерних тенях она казалась пещерой, в которой – мало ли кто мог прятаться – и Настя боязливо обошла её.
И вот тут она увидела полукруглый каменный барьер, на котором так удобно будет сидеть, а перед ним – уже настоящую пещеру, тоже из камня. Она была Насте – по плечи. В пещере лежали дрова, а в потолке её было отверстие. Это для огня! Здесь можно разводить огонь. Хранаись рядом и спички – в укромном уголке, так, чтобы не замочил дождь.
Давно уже умела Настя с первой же спички разжечь костёр. Вот и теперь она присела, сразу подмечая, с какой стороны огонь займётся быстрее. Озябшими были сейчас её руки, и она предвкушала, что будет сидеть у живого огня, который дышит в лицо, согревая. Укутывает на несколько мгновений в лёгкий плащ дыма, и вот уже нет его — резвеялся, только воздух легко колышется над пламенем.
…Она сидела на одном из поленьев, украденных у костра, и смотрела в огонь. И взгляд её был сейчас неподвижен. Она знала – так бывало уже не раз: всё вокруг неё сейчас заколеблется, так же как воздух над костром, а потом начнёт таять, отступать, и на смену ему придёт иное.
Она снова была в том старом доме, и там был тот же, что и здесь – тихий вечерний час. Но вместо хлама и запустенья, загаженного пола, и исписанных синей краской стен, она видела сейчас уют небольшой комнаты. Чёрное пианино с резьбой, и на крышке стоит подсвечник. Фарфоровый мальчик, застывший на бегу, с факелом в руке. Впрочем, свеча хоть и была, но не горела.
А вот лампа на письменном столе была зажжена. Спиной к Насте, за столом сидела девушка. Лица её Настя не видела, тёмно-русые волосы были заплетены в длинную толстую косу. На плечи девушки была наброшена белая вязаная шаль с длинными кистями. Девушка что-то писала.
Ощущение присутствия рядом было столь полным, что Настя слышала дыхание девушки – временами оно замирало, потом девушка переводила дыхание и начинала писать снова – на листах почтовой бумаги.
И ещё один человек был в этой комнате – Настя не сразу заметила. В самом тёмном углу неподвижно сидела и смотрела на неё девочка – та самая, которую она видела так часто, почти всегда в те минуты, когда открывалось ей неведомое. Одета девочка была всегда одинаково: белое накрахмаленное платье и летняя шляпа. Волосы девочки были распущены, на лоб падала чёлка. Обычно её лицо имело притворно сердитое выражение. Но уверенность была, что она, несмотря на нахмуренные брови, вот-вот рассмеётся сама, или скажет что-то такое, что рассмеются все.