Сейчас лицо её было непритворно строго. Она подняла руку и указала на угол противоположной стены. Там висела икона. Отсюда Настя не видела её в подробностях. Небольшая икона в позолоченном киоте – Богородица с Младенцем на руках.
Настя отвела взгляд от иконы и вновь посмотрела на девочку. Та кивнула. А затем положила руку себе на грудь, и Настя успела увидеть что-то свернувшее между её пальцев.
— Где ты у меня? – звал Настю голос из этого мира.
Пытаясь задержаться – ощущение было, точно её вырывают из сна, обещавшего бесконечно важное, из сна, который не приснится больше – Настя ещё успела увидеть портрет, висевший над пианино. На нём был изображён молодой человек, в полный рост, в форме – военной? – у пояса его была шпага. Волосы зачёсаны назад и пристальный взгляд тёмных прищуренных глаз. Вызов был в них – всему ли миру, или только ей?
—Ты что ж это здесь делаешь? – шаги бабушки одновременно тяжёлые и мягкие, торопливые, но Настя успела вскинуть глаза, — Это ж кто тебе разрешил? Нам тут пожара не хватало?
—Так это всё специально построили, чтобы тут жил огонь. Это – дом для огня, — объяснила Настя.
Варвара Ивановна опустилась рядом с ней на каменную скамью:
—Так нас же с тобой это не касается. Это только хозяевам можно.
— Но мы же теперь здесь живём, — убеждая её, сказала Настя.
Она откинула голову, а потом, решив, что так будет удобнее, и совсем улеглась на длинную скамью.
—Ты посмотри, сколько звёзд! – сказала она.
Мирный, ровный огонёк действительно не таил угрозы, он грел и успокаивал. И Варвара Ивановна тоже поглядела на небо.
— Да уж… Видишь, месяц молодой – он звёзды не заслоняет. У тебя в кармане серебряной денежки нет – показать ему?
Бабушка ненавязчиво, но твёрдо верила в приметы. Согласно одной из них, новорожденному месяцу следовало показать монетку. Месяц будет расти, и серебро у тебя в кармане тоже.
— А мама забывает, что небо есть, — вдруг грустно сказала Настя, — Тот раз, когда она меня к себе брала, я её спросила: «Мам, я буду на лоджии спать, можно?» У неё диванчик там стоит, маленький такой, я на нём как раз умещаюсь. И цветы в ящиках посажены. Маттиола так пахнет по ночам! Мама сперва не хотела разрешать, говорит: «Ты замёрзнешь» А я ей: «Мам, не бойся, я точно не заболею». Ну, она и разрешила, только одеяло мне принесла самое толстое, ватное. А ночью пришла ко мне, спрашивает: «Тебе не холодно?» А я ей: «Мам, посиди со мной, посмотри на небо».
И вот тоже – столько звёзд было, небо такое сказочное! Даже не так! Оно было – торжественное. Мы сидим, смотрим, молчим, а потом мама говорит: «Настя, а я ведь первый за долго-долго на небо гляжу. Я его совсем не помню. Только Большую Медведицу». Я говорю: «И Луну». Тогда луна была. Мама смеётся: «И Луну». Я ей потом показала, как ты меня учила: и Полярную звезду, и созвездие Ориона. Мама говорит: «Настя, ты запомни, что нельзя жить вот так как я – носом в землю. А потом поднимешь голову, ахнешь, и так пожалеешь, что жизнь-то прошла, а ты даже звёзд не замечала».
Варвара Ивановна накрыла ладонью Настину голову, нежный шёлк волос. Даже волосы ещё были у неё детские, как шерсть у щенка.
— Ты скучаешь по маме?
Настя помолчала совсем недолго, несколько секунд, потом качнула головой:
— Нет. Я знаю, что ей тут будет плохо. Это она опять будет скучать, как тогда. По городу. Тут ей даже на небо смотреть не захочется, хотя его у нас так много.
Она глубоко вздохнула, и тут же:
— Смотри скорей! Это самолёт или спутник? Вон, вон там…
Варвара Ивановна прищурилась:
— Где? Самолёт это, бортовые огни.
— А Вадим рассказывал, что он самолёты не любит. Он своими ногами любит везде ходить.
Сказала и запнулась – он же теперь почти не может ходить. Но бабушка услышала не это:
— Что-о? Какой Вадим? Он на сколько лет тебя старше? Как можно – взрослого человека? Ты его можешь только Вадимом Юрьевичем называть, как учителей в школе.
— Бабушка! Но ты же сама видишь, что он – как я. Он же совсем не взрослый, а как мальчишка. У него и глаза не строгие вовсе.