Один из таких дней выдался в феврале. Странный месяц февраль! Уже истомила зима, уж состариться должна бы она, а вьюга точно начинает всё заново. Не бывает таких щедрых метелей, как в феврале, таких крупных снежных хлопьев. Последний блеф зимы – не уйду никогда, не надейтесь. А солнышко уже прокладывает себе осторожно дорожку всё дальше и дальше. Уж не за берёзу по вечерам заходит, а за крышу сарая, и там — зависает над полями, и вечер всё медлит и медлит, не спеша переходить в ночь.
И вот всё были морозы, так что окна ночью покрывались прихотливыми сверкающими узорами льда, и пса Тумана пускали дом – переночевать в тепле. Но вдруг открыла Настя форточку – а там такой нежный воздух, даже не холодный, а прохладный и свежий. Точно не здесь, а где-то в неведомом краю, очутился их дом вдруг. И так легко и печально стало, как бывает по воскресеньям, когда солнце клонится к закату. Понимаешь, что время должно идти, и что там, впереди, будет ещё много хорошего, а всё-таки жаль уходящего дня. Жаль зимы, запаха хвои, наполнявшего дом, когда в нём стояла ёлка, сухого шуршания золотых нитей «дождя», аромата крепкого кофе с густой пенкой – бабушкиного, и шоколада – Настиного. Долгих вечеров, которые истаивают, истаивают, как свеча…Когда идти никуда не надо, когда бревёнчатые стены дома ограждают их от мёртвого мира зимы.
— Давайте гадать!
Каждый год зимой гадали. Наклоняли над блюдцем с водой свечку, и роняли восковые капли, стараясь попасть в одно и то же место. А потом, когда воск остывал, доставали из воды, переворачивали и смотрели. Насте всё казалось, что рог изобилия получился, или корзина с розами. Она брала себе хрупкие восковые медальоны, хранила их в коробочке.
А ещё интереснее – поджечь на блюдце лист бумаги, и когда он уже сгорит до конца – поднести к стене, и при свете свечи смотреть на тень – что она напоминает? Бабушке то лес выходил, то какая-то фигурка женщины в платке, с ребёнком на руках… А Настя на свою тарелку с сожжённым листом бумаги смотрела долго, будто письмо читала. И губы шевелились.
— Ну, лошадь же, — сказал Колька, думая, что подсказывает ей, — Вот, смотри. А это камень, что ли?
— Дом, — сказала Настя, не слыша его, — Дом у озера меня ждёт. И камень, да. А на камне – собака сидит. Маленькая. Вот, видишь, ушки, вот мордочка.
— А эта тень…что?
— А это, — и брови у Насти сдвинулись, – Это – пожар.
Сказала она это так ровно, словно – хочешь, не хочешь, а будет. И говорить тут не о чем.
Ей начали сниться сны, в которых неизбежным ей было – покинуть дом, и она в снах этих собиралась в дорогу, зная, что прощается со всем здешним – навсегда. Но не могло это свершиться прежде лета. И как ей не жаль было расставаться со всем, что знала она здесь, даже во сне она торопил отъезд. Так в школе, листая раскраску-календарь, где картинки полагалось раскрашивать одну за другой, согласно временам года, она всё торопилась перевернуть следующую страничку – и та картинка, до которой ещё не дошли ни учительница, ни одноклассники, казалась ей заманчивее, интереснее.
А потом дом вдруг оброс сосульками, и каждый день, как только пригреет солнце, начиналась неистовая капель. Простые эти звуки – с одной сосульки капли срывались прямо на жестяную тарелочку, забытую в саду, били по ней – простые звуки эти были радостны.
Тумана теперь нельзя было пускать в дом – лапы и бока его всегда грязны, он встряхивался изо всех сил, точно хотел сбросить с себя шубу – по бабушкиной пословице: «После Сретенья цыган шубу продаёт».
И воробьи с наслаждением купались, почти тонули, в глубоких лужах талой воды, махали крыльями, расправляли перья. И голуби ворковали иначе — радостно, зазывно. А если лицо повернуть к солнцу – свет его был уже горячим.
Зима убегала талой водой, и весна приходила, как год назад, и сто, и тысячу лет назад. И Настя думала, что у какой-нибудь девочки, за десять веков до неё жившей, так же разбегались по щекам и носу веснушки. И, может, у того же ручья, что и Настя, та девочка находила пушистые лиловые цветы сон-травы.
Так хотелось пуститься вдаль по неведомым дорогам! Туда, куда стремились ручьи, откуда прилетал тёплый ветер, в те земли, которые видели с высоты своей облака.
Бабушка по одному принесла из сарая тяжёлые деревянные ящики, в которые ещё с осени была насыпана земля – и в комнате сразу запахло лесом. Эти вечера за большим круглым столом, стоявшим посреди комнаты! Перед Новым годом вырезали они тут снежинки из бумаги. Прихотливыми дорожками гуляли ножницы, ничего, кажется, не оставляя от сложенного листка. Разворачиваешь с трепетом, потому что никогда не знаешь наперёд, что получится – и ах! – неповторимое, которого не было доселе и не будет потом – кружево, и пышные снежинки, как пачки балерин покрывают стол, а на пол метелью слетают обрезки бумаги. Теперь Колька карандашом делает во влажной земле ямочки, а Настя бросает туда семена. Как они поймут в полной темноте – куда тянуться ростку, а куда спускаться корням? Но они – понимают! Они – совсем живые!