Основные съёмки должны были проходить близ одной из подмосковных деревень, и мама, скрепя сердце, оставила сына «под ответственность» режиссёра Виктора Михайловича. Сама она бросить на несколько месяцев работу не могла никак. А вот мама Робин Гуда – Витьки Трофимцева – так и сделала. Витька с детства «был на людях», и его семья к этому привыкла. Сперва он занимался в спортивной школе, учился фигурному катанию, и мама ездила с ним на соревнования. Потом снялся в «бандитском» фильме, где сыграл сына главного героя, потом ему дали ещё одну роль – в сериале. Словом, у него уже был опыт съёмок, а у его мамы «в организации быта на трёх квадратных метрах».
Но, хотя опыт у Витьки имелся, во многом с ролью Дэн справлялся лучше. Может быть, потому что его герой был немногословен, а то, что нужно было сделать – Дэн выполнял без всяких дублёров. Попасть в цель, подняться по верёвке на каменную стену, проскакать на лошади, метнуть нож…
Витькина мама, Елена Петровна, опекала всю «робингудовскую банду» как могла. Поселились они в деревенском доме, и всегда у Елены на плите стояла едва ли не ведёрная кастрюля с борщом, а если они приходили со съёмок ночью, она и тогда старалась их посытнее накормить: делала гоголь-моголь, заваривала кофе со сгущёнкой.
Но в одну из сырых ночей, когда Витьке-Робину и Дэну-Майклу требовалось пробраться под окно башни, где в ожидании свадьбы заперли несчастную сестру, а съёмки предыдущей сцены затянулись, и все уже были мокрые, усталые и злые, и Витька с Дэном, ожидая своей очереди зарылись в стог сена, Витька от души сказал:
— Как же я ненавижу кино!
— И я тоже! – в ту минуту Дэн был искренен.
Тогда же ночью он и простудился. Утром было уже трудно встать, но Дэн решил, что это после полубессонной ночи. Весь день он работал через силу, а вечером у него поднялась температура. Киношники отнеслись к его болезни, как к досадной помехе, но Елена Петровна, сказала, что «раз у мальчишки в груди гармошки играют – нужно к врачу». Она же и поехала с ним в столицу, пробилась в поликлинику и на рентген… Оттуда его направили к фтизиатру, и диагноз упал камнем:
— Туберкулёз.
Почему? Откуда? Мог ли он кого-то заразить? К чести Елены Петровны – она не побоялась – ни заразы, ни ухода. Отвезла Дэна к себе домой и по телефону вызвала его мать.
Режиссёр Виктор Михайлович был огорошен. Он начал было приводить примеры, когда артисты снимались, не смотря на тяжёлые травмы, но Елена Петровна сказала ему чеканным голосом:
— Если вы сейчас сорвёте мальчишку с лечения – вы возьмёте на себя ответственность за его жизнь? Если кто-то из ребят ещё заболеет – вы будете отвечать перед их родителями?
Виктор Михайлович лишь развёл руками.
Мама приехала бледная, перепуганная насмерть, и первое время только и делала, что целовала Дэна и прижимала к себе. Ей тем более было сейчас не до карьеры сына, и не до фильма.
Назад они полетели самолётом. Этого не могло бы быть, если б не болезнь. Потому что мама всегда говорила, что при её зарплате билеты на самолёт – это целое состояние. Дэну хотелось спать, и он знал, что «домой» - это вовсе не домой, а в больницу, и надолго. И все те, с кем он дружил раньше, теперь станут лишь голосами в сотовом телефоне. Дэн сидел у маленького самолётного окна. На какое-то время он забыл обо всех, кто летели с ним, о маме, сидящей рядом. Он чувствовал, что он один – в небе, и смотрит отсюда на всех, кто там, на земле.
**
Два месяца в больнице показались ему долгими, но не такими уж страшными. Просто надо было смириться, привыкнуть, что пока это место – твой дом.
Новенькие тосковали, особенно малышня, все поголовно хотели домой. Старшие сначала чурались всего, видимо, напуганные родителями, боялись заразиться. Потом привыкали, в палатах складывались, своего рода, команды. Говорили: «Наша шестая палата», «Наша седьмая». Даже семьи, если вместе лежали старшие и младшие: большие опекали маленьких – помогали им переодеться, следили за порядком, звали медсестёр, если было нужно.
В каждой палате было нечто особенное, заманчивое для прочих, и они ходили друг к другу в гости. В шестой лежал Сашка Матвеев, который хорошо рисовал и учил всех, кто захочет изображать страшных «чужих», смешных обезьян, героев фэнтези с огромными мечами. А младшим показал, как прикладывать картинки к стёклам, класть на них лист бумаги, перерисовывать понравившееся, а потом раскрашивать. Володьке Беглому (это была не фамилия, а прозвище, потому что он несколько раз сбегал из больницы и его искали с полицией), Беглому, бредившему космосу показал, как создавать таинственные космические пейзажи из двух прижатых друг к другу глянцевых листов бумаги, произвольно испятнанных акварельными красками. Разнимаешь их, и мама дорогая – никогда не знаешь, что выйдет. Вот какой-то утёс на фоне инопланетного, клубящегося фиолетово-зелёным неба, вот переливающиеся разными цветами скалы и озёра. Володька с тех пор ходил перепачканный красками, и санитарки ругались, что он пачкает и постельное бельё.