Оле Сударевой из пятой палаты родители постоянно приносили книги. Фантастику. Страшилки, юмор. В больнице имелась своя маленькая библиотека, но те книжки были уже зачитаны до дыр. А читать тут хотелось страстно. И с Олиного разрешения бумажный томик рвался на части, и раздавался по палатам. Потом менялись частями, потом склеивали книгу, как могли, аккуратно.
Эдик Никонов из третьей, примерно ровесник Дэна, лучше всех рассказывал страшные истории, не сказочные, а все будто бы произошедшие на самом деле, с такими деталями как « в газете тогда написали…», «а у папки друг в полиции – он нам рассказал», «да я с этим парнем сам дружу». В рассказах Эдика были похищения, погони и невероятные приключения. Рыбаки разбрасывали вокруг лодок странную приманку, купленную в интернете, от которой щуки и сомы (ничего крупнее в здешних реках не водилось) кидались на лодки и рыбаков – куда там белым акулам.
— Вот слово даю, мужик из Рыбнадзора…
Малыши, которые спали в палатах, выходивших окнами на лес, стали бояться ночами, проситься к старшим. Им казалось, что под окно придут волки, которые по Эдькиным рассказам населяли лес гуще, чем грибы.
Для Дэна самыми трудными были первые дни, когда от назначенного лечения ему стало плохо. Он не привык жаловаться, и, в конце концов, это мальчишки из его палаты, рассказали лечащему врачу, что Дэн «то и дело блюёт в туалете». Пришлось сутки полежать под капельницей, потом ему стали давать уже другие таблетки, и мучительное состояние отступило.
Дэн читал. Единственное, что он попросил у родителей – это планшет, и всё свободное время (а его было до чёртиков много) читал то, до чего раньше не доходили руки. Он просто рухнул во «Властелина колец», и несколько недель ему снилось Средиземье, и каждый раз была надежда остаться в мире, полном волшебства и героических подвигов, но утро вырывало его из сна – и над кроватью стояла медсестра с градусником в руках.
Он не слишком жалел о своей несостоявшейся карьере. На съёмках его окружали интереснейшие, всё на свете повидавшие, но поглощённые только своим делом и сами собой люди. Виктор Михайлович сперва передавал ему через маму привет, и нетерпеливо спрашивал – «какие перспективы». Потом, в очередной приезд, мама осторожно сказала, что раз возвращения Дэна на площадку скоро ждать нельзя, а снялся он всего в нескольких сценах, то эти сцены переснимут с другим актёром. У мамы, когда она это говорила, были слёзы на глазах, а Дэн нельзя сказать, чтобы очень расстроился. Он этого ждал. Он уже понял этих людей. С той стороны никто ему не звонил, и не писал на электронку. Всем было некогда, но скорее всего, они даже об этом и не задумывались — что нужно окликать, помнить, держать связь.
Вот по клубу он тосковал. И там его не забывали. Несколько раз Артур и Борька пытались прорваться в приёмные часы, но их не пропустили. Борька тогда выразительно и переливчато – как умел он один – засвистел под окном. И Дэн вышел на балкон ( тут в каждой палате был балкон – им полагалось дышать воздухом, а когда-то был даже «сон на воздухе»). Борька с ловкостью ковбоя, бросающего лассо, швырнул ему верёвку. И Дэн тем же неуловимо быстрым движением её поймал.
— Ну, как ты? – спросил Борька, — Болит чё-нибудь?
— Да нормально. Не болит, не…Скучно только. А у вас там как?
— Выйдешь когда?
— Пообещали, что шестьдесят дней лежать буду. Значит, ещё двадцать. Что вы там сейчас делаете? Вадим как?
Артур с Борькой переглянулись.
— Закрыли нас, — сказал Артур.
— Почему?!
— Да Галина Николаевна воду замутила. И не вписывается наш клуб в концепцию центра, видите ли… На смотрах-конкурсах нами не блеснёшь. И толчёмся мы в клубе постоянно, ну, кто-нибудь из нас, сторож жалуется, что допоздна. Значит, класс всё время занят. А им места для вокалистов и кружка «Умелые руки» не хватает. В общем, канала-канала она нам мозги, а потом сказала, что на новый учебных год финансирования на клуб не выделили. Забирайте всё своё и уматывайте.