— Я потом, — с сожалением сказала Настя, — Ты покажи мне, где живешь. Я потом к тебе приду. Обязательно.
Они стояли уже на улице, в руках у Насти плавились два мороженых «Чунга-чанга» с весёлыми негритятами на обёртках. Волосы девушки касалась настиного плеча, и прикосновение это было лёгким, как ветер:
— Вот за теми большими домами, видишь? Такой домик с наличниками… не бойся, собаки нет. Приходи, когда хочешь. Я всегда дома.
Настя чуть не фыркнула – ещё бы она стала бояться собаки! А этой девушке видно очень хотелось, чтобы к ней кто-то пришёл. Так звала…
— Настя, сядь там, — сказал Вадим, указывая на старый дуб. Он рос у чьего-то «новорусского» забора, и скорее всего, его скоро вырубят. Дикое дерево, непрестижное. Но пока дуб ещё был жив. И давал тень.
Настя сидела и держала мороженое. Вадим бросил костыли, взял палку и пошёл к ней. Он хорошо шёл. Только очень-очень медленно. Только лучше было не смотреть на его лицо.
Настя зажмурила глаза, и смотрела на Вадима сквозь ресницы. Прошло сто лет, и он положил руку ей на плечо. Рука была горячей и мокрой. Он, скорее, упал, чем сел.
Они развернули мороженое. На шоколаде были капли, как у Вадима на лбу. Пальцы Насти перепачкались в шоколаде. Так хотелось их облизать. Она взглянула на Вадима и вытерла ладошки о траву.
Вадим лежал на спине, а Настя сидела рядом, обхватив колени, и закинув голову. Вадим рассказывал про облака. Началось с того, что Настя сказала – вот, мол, если бы можно было сесть на такое пышное белое облако, беззаботно плывущее в тёплом летнем небе – и доплыть на нём не до реки, а аж до моря. Или до океана. А Вадим стал ей рассказывать, какие облака бывают. Да, вон те, лёгкие, как перья, так и называются «перистые». Они высоко-высоко в небе. Почти выше всех других. Хотя ещё выше есть – редкие облака, перламутровые. А самые высокие – серебристые. Они почти на восемьдесят километров над землёй поднимаются.
А те, что они с бабушкой привыкли называть «дедами», наоборот, самые низкие, и на самом деле именуют их «кучево-дождевыми». Они всегда несут дождь.
А что дальше Вадим рассказывал – в это и совсем поверить было нельзя. Эти лёгкие, невесомые как сахарная вата, как клочок пены, плывущей по ванне с тёплой водой, облака – на самом деле весили тонны. Их вес измеряли в слонах. Настя не поверила и засмеялась. И Вадим засмеялся.
— Честно.
Лёгонькое-прелёгонькое, тающее высоко в небе облачко, весило слонов так этак сто, а то, которое шло на землю грозой, тянуло уже на двести тысяч слонов. Тут Настя совсем на траву повалилась. Отсмеявшись, она спросила:
— А сколько они живут?
Нет, она знала, конечно, что облака меняют форму, превращаясь из лежащей кошки в какой-нибудь диковинный цветок, а потом тают, тают… Но так хотелось, чтобы какое-нибудь облако жило вечно, и путешествовало вокруг Земли как страж, как часовой, и помнило то, что тут было сотни лет назад.
— Некоторые и четверти часа не живут. Другие подольше держатся.
Значит, то, что было здесь когда-то, той ночью, помнят только звёзды. Про звёзды бабушка им рассказывала. Но Колька всё равно верил, что это не далёкие светила, а души. Души уходят с земли и становятся звёздами. И смерти нет. Есть эта сторона Вселенной. И та.
— Пойдём, — сказал Вадим, и опёрся на руку, начиная вставать, — Нам с тобой ещё до берега дойти надо.
**
Это не передать ни в одном фильме ужасов. Когда в комнате не абсолютная тьма, которая может быть от закрытых глаз, которая не страшна именно своей густотой, а всё иначе… Откуда-то пробивается свет – луны или фонаря во дворе — и с каждым мигом в комнате делается всё светлее. И дверца шкафа, как всегда в таких случаях, оказывается приоткрытой, и ты видишь льдистое озеро зеркала, так напоминающее то, заброшенное. А там, где полки, где лежат стопками вещи – постепенно складывается, будто проявляется то, чего ты разумом понимаешь – быть не может— какое-то лицо, и приближается, словно ползет из шкафа.
Ночью всё может быть, а реальность, она будет завтра, утром. Не сейчас, а потом.
Настя терпела до самого последнего края – когда ещё миг — и закричишь. И, не помня себя, вскочила, выбежала из комнаты, скатилась по лестнице. Её опахнуло ночным сырым воздухом. И снова в дом – в большой, и к той, его двери. Кинулась, чтобы скорее прижаться под одеялом, защищённая с двух сторон – теплотой, почти жаром постели, и его телом. Он всех прогонит.