Он приподнялся в постели рывком, движением здорового человека, почуял её страх, услышал – как и она слышала — даже не произнесённые слова:
— Настя! Что ты? Кто?!
Прислушался, на пару мгновений всё его существо будто превратилось в ухо. Он твёрдо сказал:
— Никого чужого нет в доме.
— Оно в шкафу, — сказала она почти беззвучно. Будто если она раскроет тайное убежище чудовища, оно ей отомстит, — А можно я с тобой буду спать?
— Фу, — он снова лёг, — Значит, сюда твоё чудище не придёт?
— Если ты будешь тут – не придёт, — она так испугалась, и так доверяла ему, что невольно сказала «ты», — А если придёт – я убегу и спрячусь.
Он слушал этот щебечущий голос, и ему было легко. Так читаешь детскую книжку, где всё понятно – доброе это или злое. И сразу ясно, на чьей ты стороне.
— Зачем ты будешь прятаться? – серьёзно спросил он, — Ты же знаешь, что я тебя никакому чудищу не отдам?
Его тяжёлая горячая рука накрывала её… Так воробушка держишь в кулаке, и не дышишь – не сжать бы сильнее, чем надо.
А она ещё ухватила двумя руками его за руку, и так и уснула. Совсем неслышно спала, даже дыхания не ощущалось. Он лежал, и впервые за долгое время у него ничего не болело.
**
Жизнь потекла так тихо и приятно, как бывает, когда выходишь из дома в тёплый летний день. Подол юбки подхватывает и взметает летний ветер.
Он никогда не жил столь размеренно и просто. В восемь утра раздавался стук в дверь, и Варвара Ивановна входила со свежим полотенцем в руках:
— Доброе утро, могу я вам помочь умыться?
Это традиционный вопрос, на который он традиционно отвечает отрицательно. На стуле его ждёт сложенная одежда, которую он наденет тоже сам. Спортивные брюки и мягкий тёмно-синий джемпер. Одежда человека, которому легко двигаться: вставать, ходить, бежать. Он даже выходит в столовую – тяжело опираясь на две трости, гримасничая, чтобы не вскрикнуть от боли – но выходит.
Это он настоял, чтобы они завтракали все втроём. Он никогда не говорит, что приготовить. Ему нравится неторопливый, напевный голос Варвары Ивановны, рассказывающей, какая сегодня вкусная каша, и какая полезная это каша, и как быстро к нему вернутся силы, если он будет её есть. Эти старинные её гоголи-моголи, когда яйца растираются с сахаром добела… Нравится, что у него появились «ваша любимая ложка», «ваша салфетка»…Бывало, что он ел и совсем без ложки, а пил, лежа на животе, из ручья. А теперь эти сливки в белом пузатом кувшинчике, и поджаренный хлеб, и неповторимый запах свежесваренного кофе…
Он чувствовал себя не беспомощным, раздражающим всех инвалидом, а впервые за долгие годы – ребёнком. И было сладко передохнуть в этом детстве, неожиданно встретившимся на трудном его пути. Он не знал, что будет завтра, он просто отдыхал, как отдыхают от боли, выпив лекарство.
Он тихо смеялся, увидев, как Настя морщит нос, обнаружив, что яйцо получилось не в «мешочек», а всмятку, с противным жидким белком. Кот тоже был допущен в столовую и лежал – некрасивый, носатый, но странно трогательный – лежал в кресле, с иссякающим терпением ожидая, когда люди поедят, и нальют ему, в его плошку, остатки сливок. А может — если у них проснётся совесть — то и поделятся с бедным котом колбасой.
А когда тяжёлой волной накрывала Вадима боль, почти всегда внезапно, и так сильно, что слёзы выступали на глазах – он извинялся, и как мог – добирался до своей комнаты. Глотал горсть таблеток, опускал голову на вытянутые вперёд и сжатые руки. Главное было – не рухнуть в отчаянье, что это навсегда, что это никогда уже не пройдёт.
Бывало, что в такие минуты он хотел умереть. Он думал, что уход его никому не причинил бы боли. Он вспоминал, как уходили те, кто был ему дорог. Миша Скворцов, дядя Миша, командир. Мастер, владевший любым оружием. Человек, умевший не показывать боль, а делать то, что нужно – бывало, о его ранах догадывались, узнавали потом. Отец солдатам – все знавшие его, числили его в душе родным человеком. Он любил их всех, он трудился с ними рука об руку на самых тяжелых работах, а в опасные минуты шёл впереди них, и показывая, как нужно вести себя достойно, и прикрывая их своим мастерством… Когда в бою ушёл дядя Миша…Он до сих не может говорить «умер». Ушёл по небесным дорогам. Тогда некогда было плакать, потому что остались они, его солдаты, и нужно было выиграть этот бой, сделать всё, что в их силах.