Они выиграли бой.
И он с тобой поры продолжал чувствовать себя причастным к жизни дяди Миши. Пока он здесь, пока жив, нужно делать то, что сделал бы командир, очутись он в том или ином испытании.
Вот и сейчас, лишь только станет легче, нужно было снова и снова восстанавливать тело так, как велел ему врач. Делать и делать эти трижды клятые упражнения, порой вскрикивая, порой зажмуривая глаза, чтобы стекли слёзы. Делать сквозь дрожание рук и холодный пот. Делать. И верить в победу.
А в минуты отдыха была тишина. Они не слушали радио, не смотрели телевизор, и не верилось, что на свете есть войны. Если он засыпал среди дня, а это случалось нередко – слаб он ещё всё-таки был, Варвара Ивановна укрывала его большим и тёплым пледом в коричневую клетку.
Все звуки, которые отступали, стушевывались в городе, здесь жили своей жизнью. Тиканье больших настенных часов, плеск листвы за окном, капризный скрип двери, монотонный шум дождя. Изящнейший Мурзик полюбил сидеть у Вадима на животе, вытягивался длинной шеей, совершая бесконечный свой туалет.
— Вадим Юрьевич, — сказала Варвара Ивановна, — Вы позволите собрать клубнику? Я варенье сварю. Ведь пропадают ягоды, жалко.
Ему пришлось удержаться, чтобы не сказать ей: «Берите всё». Он всегда хотел сказать ей: «Берите всё».
Дом наполнился запахом ягод. Бабушка нашла небольшой медный таз. Варенье, тяжёлое, рубиновое, пышные пенки, запах ягод и детства.
А соковарка давала так много густого тягучего сока, что его не успевали пить, он начинал бродить, и Варвара Ивановна говорила: «Сидр».
Она же и сказала Вадиму:
— Вы знаете, по-моему, вам пора большую часть дня проводить на свежем воздухе. Ну, хотя бы в саду. Пусть на вас хоть ветерок повеет.
Он взглянул на неё искоса:
— Думаете, полегчает?
И она важно, неторопливо кивнула головой.
Следующий день был дождливым.
Но он сидел на террасе, в кресле и вдыхал холодный влажный воздух с такой жадностью, будто прежде не дышал полной грудью. Будто ему вот только дали раздышаться. Он этот воздух пил. Пахло прибитой пылью, полынью и резедой, розами и чистым, только что выстиранным бельём. Пахло далью и свободой. Жизнью пахло.
Ему было так хорошо, что хотелось… не то, чтобы заснуть, закрыть глаза и погрузиться в эту благодатную тишину, полную дыханием сада и дождя.
Настя вскочила на перила, и уселась на них, как воробей на жёрдочке. На ней был короткий светлый сарафан. Через коленку тянулась свежая царапина. Настя рассматривала Вадима с недовольной пытливостью
— И когда мы теперь пойдём в тот барский дом? — спросила она.
Для неё не было вопроса – будешь ли в силах туда дойти? Только – когда?
У неё в голове явно зрел какой-то план. Обычно она рассказывала ему, что видела за день. Без Кольки поделиться увиденным было не с кем. Смертельно хотелось, но не с бабушкой же. Бабушка считает, что, убегая гулять, Настя пропадает где-то на соседних улицах. В крайнем случае, с другими девчонками устаивает для кукол дом где-то в густых кустах.
Во-первых, никаких девчонок своего возраста она тут пока не видела, а то, что она числила «во-вторых» было гораздо интереснее — всяких кукол и их домов.
К Вадиму же у Насти всегда был целый ушат вопросов.
— Ну, что ты задумала? — спокойно спросил он.
Она наклонила голову к плечу, и двинула ртом в сторону и обратно, как это только она делала.
— А может быть, ты плавать не умеешь? — спросила она.
Он на спор переплывал Терек, когда тот разливался весной. Он на несколько часов уплывал в море, и спасатели отчаивались уследить за ним.
— Что?! Ты опять тут где-то отыскала воду, и хочешь залезть туда одна, без взрослых?
— Подумаешь, вода, — сказала она скромненько так, демонстративно опустив глаза. И демонстративно вздохнула, — Это скорее, бо…
— Ещё лучше! Болото?
— Большая лужа… Да вспомни, я тебе рассказывала.. А там, в середине – остров.
— Остров, в луже?!