Бабушка сперва молча наблюдала за ней, а потом не выдержала:
— Скажи на милость, куда ты собралась? Ты завела тут подружку, у которой сегодня день рождения?
Настя присела на постель и начала надевать почти новые белые сандалии. Кажется, второй раз за это лето. Сперва, она раздумывала, отвечать или нет. Сморщила нос, пытливо взглянула на бабушку. И наконец, решила, что она может дать дельный совет.
— Я по делу. Я буду заниматься исследовательской работой. Мне нужно кое-что разведать
— Чего? — бабушка поразилась окончательно.
В этом огромном доме, где холодильники были забиты продуктами на месяц вперёд, она ещё и за ворота не выходила.
— Ну, ты же говорила, что это очень старинное и интересное село. Вот я и хочу про него узнать.
— Насчёт музея не знаю, но, может быть, в сельсовете спросить?
Настя кивнула необпредённо. В какие-то минуты она казалась бабушке удивительно взрослой.
— Только далеко не заходи, — на всякий случай добавила бабушка привычную фразу. Потом спохватилась, — А тебе это зачем нужно вообще? Сочинений вы ещё не пишете…
— Нужно. Потом расскажу.
Значит, вот за теми домами, живёт девушка, которую зовут Наташей, и глаза у которой такие янтарные, как вода в её, Настином, озере.
Но нашла она Наташин дом не только потому, что тот прятался «вот за теми большими домами», и даже е по сирени, про которую Наташа рассказывала. Она нашла его по музыке. Музыка стояла вокруг дома как облако цветочного аромата. Но не весеннего, а осеннего Грустного и светлого, как сентябрьский солнечный день, когда листва уже вся почти лежит под ногами. И много солнца, и неба, и тонкие ветки. И примиренность, и свет. И листья под ногами все еще золотые.
Так играют, когда уже выше ученичества, техники – лишь бы сыграть точно, не сбиться, не забыть. Когда рассказывают историю, но не словами, а от музыки – к душе. От чего-то высшего – к душе. От души – к душе.
Окно было открыто широко – обе створки. А перед окном – лужайка. Настя открыла калитку и вошла. Такие звуки – это клавиши. Пианино. Осень, будто прощается, прощается, прощается. И Настя кружилась, как листок сорванный с ветки, здесь на лужайке, где места было много. Где было где лететь….
Тот, кто играет - он богат музыкой, у него в руках целый мир, и, повинуясь ему, другие будут плакать, легко и светло грустить. И растает в воздухе последний звук, или снова вольется волшебство в пальцы, когда они будут отняты от клавиатуры?
Играла Наташа. Она увидела Настю:
- Дитёныш! Пришла!
Входя в чужой дом, Настя первое что делала – внюхивалась как зверёныш. Это так невольно получалось. Запах мог сказать о многом. У Наташи пахло чистотой и чуть-чуть сыростью. Комната, куда она привела Настю, выходила окном на север, и была затемнена ещё одним кустом сирени – под окнами. Насте показалось, что тут всему дают расти, как ему нравится. Скорее потеснятся люди, давая место.
— Чем тебя угостить, дитёныш? — спросила Наташа и посетовала, — Конфет-то у меня и нету.
Вот ещё! Зачем ей были конфеты?
Эта девушка, казалось, была не так уж намного её старше. И Настя не боялась обратиться к ней «на ты».
-Ты мне обещала рассказать, помнишь?
Наташа указала ей на кресло, а сама присела на узкую кровать. Подушки стояли на ней одна на другой, и были укрыты кружевной накидушкой, напоминавшей фату невесты.
- Ты как этот дом нашла? – спросила она.
Вот ещё, нашла! Он же близко.
- Запросто! – сказала Настя.
- Ну, тогда слушай. Когда-то давно там жила девушка. И с нею дружила моя прабабушка Полина…
-А расстреляли её - знаешь где? – Наташа заканчивала рассказ, не поднимая глаз, на переплетённые пальцы свои смотрела, - У вас там, где ты живешь, дуб такой стоит в поле. Там и зарыли. А потом прабабушка моя с братом своим ночью тоже, приехала на телеге, и увезли ее. И схоронили где-то на нашем сельском кладбище. И ни одной живой душе не сказали где. Чтобы ее больше никто не потревожил. Тогда ведь и над телами глумились.
**
С этого времени Вадим начал вставать и ходить. Он ежедневно выбирался на дорожку – отличную дорожку, вымощенную плиткой и делившую сад пополам. Он ставил цель – преодолеть её один раз, потом два, три. Он шёл, тяжело опираясь на две палки. И если его никто не видел – гримасой боли было искажено его лицо. Но чаще с ним была Настя. Она считала, что за ним обязательно надо приглядывать.