— Если что, ты же меня не поднимешь, — говорил ей Вадим
— Как-нибудь, — отвечала Настя.
Один раз он оступился. И прежде чем он упал – она сунулась под его живот, он упал не на землю, а почти на неё. Он успел подставить руки. Они сидели и смеялись.
— Ну что ты! Ты же совсем маленькая. Я бы тебя сейчас раздавил, — говорил он.
— Прям уж, — говорила Настя, — Не зашиблись?
— Помоги мне лучше встать.
Он старался как меньше на неё опираться, поднимаясь с земли, за счёт мучительных усилий ног и руки, от травы отталкивающейся.
Они разговаривали. Он рассказывал ей, как хорошо выйти в путь по утрам, когда на траве лежит роса и первые солнечные лучи омывают лицо. И как потом, если спустя несколько часов начнёт смаривать – можно свернуть в лес, бросить на траву спальник, лечь и уснуть. Нигде не спится так сладко, как на вольном воздухе… А ночью спать не даёт прибой соловьиных трелей. О том, что он отовсюду привозит камни – осязаемая память мест. Вот этот – белый с бордовой полосой лежал у подножья мыса Бескровного на Чёрном море, близ посёлка Новомихайловский. Этот – напоминающий фиолетовый лёд – нашёл возле Мурманска. Этот – внутри которого как бы пещерка, выложенная кристаллами кварца – с Камчатки… А серый, острый, который можно принять за нож из каменного века – подобрал на дорогах Алтая.
— Ты так любишь путешествовать? – спрашивала Настя.
Ему казалось, что объяснять ей всё – слишком сложно. Он улыбался и говорил:
— Да.
Как ей это объяснить? Сперва он надеялся, что дорога исцелит его. Новые места, люди, встречи. Усталость такая, что к вечеру засыпаешь мёртвым сном. Мирная дорога исцелит от запаха смерти, который он нёс с собой, от страха выстрела в спину, от тяжёлых снов, когда он так страшно стонал и скрипел зубами.
Он оказался прав. Вчерашний день отступал в мерном шаге неутомимого путника. На смену ему приходила жажда жизни, жажда видеть ещё и ещё. Чтобы километры стелились под ноги, чтобы счастьем стало – припасть к реке и напиться. Чтобы латать мир. Помогай рыбаку тянуть сети. Подай нищему. Помолись за врага. И там, где мир ежедневно – вольно или невольно рвут на части— вместо какого-то разрыва появится заплатка.
К ним стали стекаться по вечерам деревенские дети. Сперва заглядывали через забор, любопытные, как воробьи. Потом началось: «А откуда вы приехали?» «А вы что, ноги сломали?» «Не купите рыбы?» «Не возьмёте котёнка?» «Может, помочь?»
Потом Настя, заглянув к Вадиму в комнату, увидела, что с колен его свисает белая ткань, и он из неё что-то шьёт. Вернее, пытается. У неё даже глаза округлились:
— Эй, это у тебя что? — потрясённо спросила она.
— Понимаешь, — начал объяснять он, — Мне вот тут вот надо так загнуть и прошить. И с другой стороны так же. Главное, чтобы крепко было. Ты в этом что-нибудь смыслишь?
— У нас дома швейная машинка есть. Но бабушка и так может. Давай сюда. Или стой, я лучше её позову!
Варвара Ивановна пришла, узнала все подробности, надела очки и взялась за работу.
Вадим продел в кулиски деревянные рейки, по одной с каждой стороны.
— А теперь помогай мне, — сказал он Насте, — Это у нас с тобой будет экран. Давай повесим его на стене сарая. А вечером, когда начнёт темнеть, вытащим туда ноутбук и покажем ребятам кино.
С той поры и пошло у них веселье. Детей стоило только позвать. Теперь они ещё задолго до темноты околачивались у их дома. Настя несла ноутбук торжественно, как вносят торт со свечами. Кто-то из пацанов врывался в калитку, кто-то перемахивал через забор.
Фильмы сперва выбирали демократическим путём. Каждый писал на бумажке, чего бы ему хотелось посмотреть. Бумажки сворачивали трубочкой и бросали в старую шляпу. Настя трясла её, а Вадим опускал руку и, не глядя, вынимал одну из бумажек. Настя разворачивала и читала:
— «Маша и медведь».
— Блин, кто это написал?!
— Это что? Мультик?
— Смотрите сами! Чё за бред! Давайте снова тянуть бумажки!