Вот теперь она реально садится на кровати, прижимая руки к груди. Луна совершает по небу свой путь – квадраты лунного света ушли от Настиной кровати, движутся к бабушкиной.
— Боже мой! — думает Настя, — Как хорошо, что мне всё только приснилось. Что я не натворила такого, чего нельзя простить… Я ведь даже не помню, есть у Наташи действительно такая икона, или нет. И почему в западных фильмах, которые мы теперь смотрим, если у героев какие-то трудности, они сразу начинают кричать: «Чёрт! О, чёрт!» Как будто зовут — этого чёрного, лохматого, страшного и злого. Нет, Господи спасибо, это ж не знаю, какой бы грех был, если бы я её вдруг раскокала.
Настя сидит долго, успокаиваясь после пережитого страха, сидит, пока не чувствует, что снова может заснуть. Она ныряет в постель, натягивает пуховое одеяло на голову.
— Ну, — говорит Анастасия, и покачивает ножкой. Она сидит на качелях, повешенных меж двух берёз. Не качается, а смотрит прямо, — И чего ты испугалась? Я же с тобой иначе не могу говорить….
Настя плачет. Потом, когда она проснётся, будут и сырая подушка, и опухшие глаза. А сейчас её сердце полно такого умиления к этой девочке, такой ласки к ней, так немыслимо, что её убили — взаправду убили — что Настя тянет к ней руки:
— Ты ведь есть? Ты ведь сейчас есть? — молящим тоном об этом «сейчас есть» спрашивает она.
— Ты послушай, — говорит Анастасия, — Ты меня послушай, не бойся. Тебе сейчас нужно найти… А просто так не получится Я так спрятала — никто не найдёт. Только если знак подам. Так ты не бойся этого знака…
— А где ты есть?…
И — нет Анастасии. Тихое озеро, вода, розовая от вечернего света. Остов дома – без крыши с выбитыми окнами…Только птицы живут тут…И такая тишина, такая… ни вздоха, ни ветерка. Под ногами вроде мостик из дощечек. А на дощечках проступало выцарапанное кем-то слово «ШЕНК».
**
Большая стирка была для бабушки священнодействием. Дома у них стояла старенькая «Бирюса», и всё начиналось с того, что бабушка выдвигала её на середину ванной комнаты, и вручала Насте короткий шланг, а сама зажигала колонку над ванной.
Машинка начинала наполняться горячей водой, и чем больше была глубина, тем больше вода казалась стихией, имеющей собственную волю, завивавшейся водоворотом, поднимавшейся, закрывая чёрный круг мотора. И так легко было представить, что это вовсе не внутренности машинки, а пещера. И на чёрный этот холм забрались, спасаясь от наводнения, маленькие путешественники. А вода всё подступает – вот лишь половина круга ещё выступает над ней… четверть… вот и полностью скрылся он под слоем воды – её уже столько, что дна не видно.
Бабушка бросает в машинку несколько горстей порошка. Он липнет к рукам, и их потом нужно мыть. От порошка чихаешь, поэтому Настю не подпускают близко. Потом в глубинах машинки тонет «первая партия» обречённого белья, и – кульминация – бабушка втыкает вилку в розетку, и в машинке начинается шторм. Какой шторм! Ураган, тайфун! Отчаянно жалко, что бабушка закрывает машинку крышкой, и только в узкую щёлку можно подглядывать, как кипит, как неистово бурлит вода. Всё самое интересное – там. Хоть на две секунды приподнять крышку, и незаметным, воровским движением украсть пару пригоршней сверкающей, вздымающейся пены. Поднести к голым плечам – пена перейдёт на них с ладоней – и получатся сказочно прекрасные рукава. Т можно вообразить, что на тебе и платье такое же – бальное, сверкающее как пена.
А здесь неинтересные машинки: в специальной «прачечной комнате». У этих машинок круглые, как иллюминаторы, окна. Машинки снисходительно позволяют смотреть, как они сами делают всю работу. Долго, неторопливо, с немецкой обстоятельностью. Это бабушка сказала, что машинки немецкие. Ей они тоже не по душе – она их даже побаивается. Вдруг слишком сильно хлопнет дверцей, нажмет не на те кнопки, не проявит достаточно деликатности по отношению к высокородным механическим слугам богатого дома?
Когда она обеспокоенно спрашивала Вадима – всё ли правильно сделала, тот только рукой махал:
— Ну, сломаете, и чёрт бы с ними…
—Но как же! – окончательно пугалась бабушка.
Но в одном бабушку переделать было нельзя. Развешивать бельё в «прачечной» она не желала, и с помощью молодого пенсионера Василия натянула в саду две длинные верёвки. И бельё заплескалось на ветру, закрутило сальто, простыни метнулись, чтобы альбатросами сорваться в небо. Но бельё удерживали разноцветные прищепки, которые так крепко – до боли – сжимают палец, если его прищемить.