— Настя, вот ты говорила, что этот твой друг… он военный, да? Он воевал…
— Он везде воевал, — подтвердила Настя, — Знаешь, как он умеет метать ножи? Пацаны в отпаде…
Наташа издала звук, который можно было бы принять за смех.
— А мне нельзя с ним посоветоваться? Не бойся, — заспешила она, — Я знаю, что он болеет, я утомлять не буду. Мне только спросить… потому что больше мне спросить совсем не у кого…
— Приходи вечером, — сказала Настя, — У нас костёр будет, картошку станем печь.
И видно в ответ Наташе захотелось сделать ей что-то приятное. Она помнила, как когда-то сама разглядывала фарфоровые статуэтки, стоявшие у тётки на книжных полках…
— Хочешь, покажу тебе самую старинную вещь, какая у меня есть? Икона Казанской Богоматери. Она у нас в семье из поколения в поколение передается. Ею прапрабабушку ещё её мать на брак благословляла. А дедушка должен был — меня.
Она встала на табуретку, и тогда Настя увидела. Скромно, без узорчатого полотенца, без лампады – как было у них дома, просто на стене – висела Её икона.
— Я сейчас сниму, и ты поближе посмотришь.
— Нет, – заспешила Настя, — Погоди.
Но Наташа ей протягивала уже… И выскользнуло гладкое – ладонями и губами отшлифованное дерево, и упала икона. И чёрная длинная щепка откололась от неё точь-в-точь как в Настином сне.
С этой минуты время потекло медленно-медленно. Настя держала руки у губ. Она видела, что от удара, откинулся металлический крючок, соединявший половинки киота, и киот открылся… Образ Казанской – потемневший от времени, но ещё с пробивавшейся позолотой, упал на стекло. А за ним лежало несколько листков пожелтевшей бумаги, исписанной мелким почерком.
**
Мой дорогой Митя!
Я понимаю, что сейчас писать письмо и надеяться, что оно дойдёт – это что-то вроде того, как бросать бутылку с запиской в волны. Надежды, что ты всё это прочтёшь, почти нет. Дело обстоит даже хуже, чем с бутылкой. В морях и океанах есть течения, которые могут доставить твоё послание к людям, хоть какая-то стабильность. А сейчас всё вокруг завертел какой-то безумный ураган, и с каждым днём во мне растёт уверенность, что уцелеть в нём мне будет не дано.
Ураган именно безумный. Я не понимаю, почему те люди, которых я много лет знала, кому никогда не делала зла, с кем мы говорили, пели, порой и работали рука об руку, теперь смотрят на меня совсем другими глазами. Словно титул, который всегда значил для меня так немного – стал опасной болезнью, которая всех вокруг способна заразить. И ведь в это можно поверить. К нам доходят слухи — в наши края приходят люди, и рассказывают — о том, как у них расправились с барами. И наши теперь будто бояться, что когда красные придут сюда, они все попадут в опалу за то, что были такими добрыми и ещё не расправились со мной.
От мамы с папой тоже не приходят письма, и я лишь вспоминаю, как мама просила меня уехать с ними в Финляндию.
— Купим маленький домик, разведём сад. Много ли нам нужно? Ты хотела быть учительницей. Ты и там сможешь учить детей. Поверь мне, хорошее воспитание везде оценят!
Это она о моём институте благородных девиц. А у меня перед глазами девочки, с которыми я училась. Наивные, восторженные, безобидные. И мысли в голове – кто из них уцелел? Они обожали Царскую семью, когда высокие гости по праздникам приезжали в наш институт, такое ликование было! А то, что я в Крыму, случайно, во время благотворительного базара познакомилась с Великой княжной Анастасией Николаевной, и после обменялась с ней несколькими письмами — служило предметом постоянной зависти. Всё это теперь может быть поставлено и мне, и им в вину!
Папа не просил меня поехать вместе со всей семьёй. При расставании мы оба с ним верили в лучшее. Верили, что меня воюющие не тронут, что, только оставшись здесь, в родных краях, я сумею тебя найти. Может быть, я получу от тебя весточку, и буду знать, где ты, и поеду к тебе. Или ты вырвешься сюда — в наш дом.
Митя, как я тебя ждала! Я пишу тебе об этом потому, что кажется, уже поздно. Что было у нас? Одно лето… Одно несказанно прекрасное лето, когда мы с тобой были счастливы. Счастливы так просто, так невинно – просто от того, что ты любим друг друга, что мы так молоды, что мир вокруг так несказанно хорош. Нет, ещё раньше был тот день, три года назад, когда Серёжа привез тебя в гости. Я мало, что запомнила от того дня, я же была совсем ещё девочкой. Помню только, как мы катались верхом, и ты снял меня с лошади. Серёжке это и в голову не приходило никогда. Он дружил с лошадьми с детства, казалось, он может говорить с ними на одном языке. Да и храбрость у него была такая, что он, наверное, смог бы объездить бешеного быка или сказочного единорога.