А мне седлали старого и спокойного мерина Карата, которого даже рысью почти невозможно было заставить идти. Только шагом. И всё равно, я боялась – он был такой большой, такой сильный! А потом после катанья, нужно было ухитриться ловко спрыгнуть на землю, чтобы ноги не запутались в этих дурацких стременах. И ты это увидел, что я боюсь, и как-то сразу всё понял. Тебя будто ветром снесло с твоего коня, и вот ты уже стоял возле меня, подняв руки. Я зажмурилась и соскользнула вниз. Несколько секунд я была на твоих руках в воздухе. И такое чувство покоя, блаженства и счастья вдруг нахлынуло не меня! Будто я – наконец-то — была там, где моё место, где моё всё, где ты…
Но это кончилось так быстро! Тот день. Вы уехали вечером. И поскольку, повторяю, я была совсем ещё девочкой, всё это забылось за временем. Кончились каникулы, я уехала в Питер, в институт…
А ты не забыл. Оказывается, ты тогда почувствовал то же, что и я. И решил, что я должна быть твоей невестой непременно. А поскольку у меня титул – опять этот титул, которому в нашей семье значение придавала только мама, и она же мечтала со временем выдать меня за какого-нибудь богатого и знатного человека — ты думал, что надежды нет. У тебя же не было почти ничего. Дворянское звание, да медицинский факультет за плечами.
И когда Сережка собрался в Африку – не сиделось ему на месте – ты попросился с ним в экспедицию врачом, надеясь вернуться более состоятельным человеком, чем уезжал.
А потом было три года разлуки, когда нас с Серёжей связывали письма, только письма. И он всегда добавлял в конце: «Митя шлёт Верочке поклон». А я это пропускала мимо ушей.
А потом вы приехали. И было то лето. Одно лето! Митя, мне и сейчас хочется плакать, но не от тоски, что это всё кончилось, а от нежности, и от умиления, что это – было. Я и сейчас помню запах тех пионов, тот высокий, с искрами костёр на нашем островке, то, что вы рассказывали о своих странствиях.
О мягком песчаном ковре в пустыне Калахари, на котором лежишь ночами, и над тобою небо в огромных звёздах – от края до края горизонта — одно небо. Ты будто наедине со Вселенной. О баобабах, с их смешными толстыми стволами, и ветками, напоминающими свастику.. Об океанских волнах, перед которыми чувствуешь – как безбрежен и величественен мир, и какая малость – человек…
Ну вот, снова это всё перед глазами, и я уже не здесь, а там, на нашем островке, и мы четверо, мы с Полинкой, и вы с Сережей – плечом к плечу сидим у костра. Только руки наши с тобою соприкасаются иногда, и знакомое уже ощущение блаженного покоя затапливает меня. Я верю, что рядом с тобой со мной ничего не случится, что смерти не может грозить, когда ты — здесь.
Навезя близким немереное количество разных экзотических сувениров, мне Сережа привёз живую собачку. Маленькую, довольно уродливую, но такую… личность. Если уж Шенк решил, что законное его место для сна – рядом со мной, на подушке, и храпеть мне в ухо — ему самой судьбой предназначено – то так оно и будет, бесполезно спорить. Мама сказала, что у неё есть статуэтка бульдога – точь-в-точь Шенк.
А ты… Тот разговор в беседке я никогда не забуду.
— Вера Ильинична, можно с вами поговорить?
И мне впервые показалось, что тебе было страшно. Хотя никого не было рядом с нами тогда, и даже видеть нас никто не мог. Так густо была оплетена наша беседка листьями винограда.
Ты медлил.
— Вера Ильинична, протяните руку. Вот так. Ладонью вверх.
Ты ещё помедлил, будто решаясь прыгать в пропасть. И… положил мне на ладонь небольшой сверкающий камень.
— Я нашел его сам. Это алмаз, да. Мне сказали, он чистоты необыкновенной. Наш проводник говорил о нём: «Слеза бога». Я ничего не могу предложить Вам, Вера Ильинична, у меня по-прежнему нет ничего за душой. Поэтому я не могу просить Вашей руки. Но если бы мою душу можно было сделать материальной… вот, вроде этого, – он кивнул на драгоценный камень, — Я бы так же положил её на Вашу ладонь…