Туман тычется Насте куда-то под руку, чтобы она его погладила. Но он пахнет псиной, и примись сейчас его ласкать – запах перейдёт на ладони, оскорбит душистые ягоды.
— Уйди ты! — Настя отпихивает Тумана, вскакивает, и отыскивает лопух. Свернув его кулёчком, она начинает собирать землянику, время от времени позволяя себе наслаждение: ткнуться носом в красную россыпь, и нюхать, нюхать…
Урожай небольшой, если пересыпать в посуду – наверное, чуть больше блюдечка получится. Но раз земляника уже «пошла», через пару дней её будет больше. Когда дело дойдёт до банок, Колька – из них двоих лучший купец – начнёт продавать их дачникам. А потом и грибы…
И с небольшими деньгами своими, они в последние дни августа будут чувствовать себя королём и королевой. Бабушка купит Насте туфли – тесные, как и школьная жизнь, в которую приходится влезать. А Колькина мама принесёт сыну пиджачок , в котором, ему, морщась, придётся идти на первосентябрьскую линейку. Ребята же на свои, честно заработанные гроши, накупят для себя разных волшебных вещей, которых взрослым и в головы не пришло бы им купить. Прозрачные линейки с картинками внутри, толстые тетради, где на обложках – виды тропических стран: океан, пальмы, хижины. Пластиковую подставку для ручек, а в ней как в аквариуме живут – краб, водоросли и крошечные ракушки.
И Настя ещё купит – воздушные шарики, которые весь последний августовский вечер будут поплавками качаться у люстры – потолок разноцветным делая, праздничным. И их дети отпустят 1-го сентября – летите хоть вы! Вместе с птицами – в дальние края, за тёплые моря. И устроят свой осенний пир – с лимонадом, арбузами и мороженым.
Нет, осень тоже принесёт немало хорошего. Настя с Колькой отыскивали его везде и всегда. Хрустальная ясность дней. Всё короче дни, но больше в них света. Дети будут кататься с гор на осенних листьях, по которым можно скользить не хуже, чем по льду. Кататься, вздымая рыжие, золотые и багряные буруны. В воскресные дни они будут с утра уходить за грибами в сопровождении ошалевшего от радости Тумана. И в привычных местах, куда бы дошли уже и с закрытыми глазами – заново открывать поляны опят, и как подаркам – тебе, именно тебе – радоваться и благодарить лес за подберёзовики и белые.
Просторная веранда Настиного дома наполнится запахом грибов, сырой земли и листвы. И – это никогда не надоедает – они станут чистить грибочки маленькими острыми ножиками, а бабушка станет рассказывать – не сказку, но то, во что реально можно поверить. Она уже пересказала им столько книг из «Библиотеки приключений»! А окна веранды сплошь завешаны душистыми вениками – тут и укроп, и зверобой, и душица – летом они с Колькой собирают травы в букеты. Надменный кот, поднимая голову от нескончаемого своего туалета – вылизывания-охорашивания – и вдруг блеснув изумрудом глаз – превратит дом на миг в избушку Бабы-Яги. И страшной покажется лохматая тень от прислонённой к стене щётки, которой они метут крыльцо.
А в дождливые дни, когда они вернутся с улицы с руками мокрыми и ледяными, бабушка затопит печь голландку – и печь будет уже не та – окрашенная серебрянкой. Металл раскалится докрасна, до того, что покажется полупрозрачным. Огонь будет пожирать дрова. А бабушка разольёт яблочный сидр – он напоминает сок, но покалывает язык как лимонад. И даже если уроков зададут целую прорву, они будут делать их, сидя у печки, и время от времени поднимать глаза на огонь, уносясь мыслями куда-то, куда зовёт сказочная пляска языков пламени.
Кроме бабушки, у Насти есть ещё мама и отчим. Отец, конечно, тоже есть, но это слово в их доме не звучит. Отец живёт где-то на Севере, куда уехал на заработки, и где остался. Насте тогда было года четыре, и какое-то время память об отце жила в ней – в оленьей шапке, густом, жестковатом её мехе. В ведре голубики, переданном с оказией. Надо же, как смородина, а сладкая – дивилась Настя. Потом память растаяла, будто вместе с зимой унесли её весенние воды…
А потом мама уехала в город. Тоже говорила, едет — чтоб заработать. Хотя бабушка сердилась, что уж кто-то, а врачи везде нужны. И неизвестно ещё, кого пришлют – и пришлют ли вообще – на мамино место. В городе мама вышла замуж, и сначала всё звала дочку к себе. И отчим разрешал забрать Настю, и жильё – всё было. Настя ездила в гости – на пробу. И шалела в просторной квартире на одиннадцатом этаже. Боялась подходить к окнам – высоко же, даже поглядеть вниз – голова кружится. На балкон Настю нельзя было вытащить никакими силами. И смущало её, что и внизу, и над головой – живут другие люди. У них шкафы, диваны и вся эта дребедень. Может, вот над этим местом, где она сейчас сидит – наверху, на двенадцатом этаже, стоит пианино. Настя ёжилась. Более-менее уютно становилось только по вечерам, когда комнату заливал свет настольной лампы, когда не было видно города за окном. Настя засыпала рано, но сон был неглубоким, тревожным. В соседней комнате, у матери с отчимом допоздна работал телевизор – звучали свежие, весёлые голоса, или выстрелы, или музыка. Вместо глубокой тишины, нарушаемой лишь изредка лаем собак, как у них в деревне – тут, в городе, за окном шумели троллейбусы.