— Наташенька, доктора говорят, что ты уже на поправку идёшь, — Варвара Ивановна осторожно, едва касаясь ладонью, гладила девушку по бинтам, закрывавшим голову, — Скоро вставать будешь. Ты про тех людей, что дом подожгли? Не нашли пока, но Вадим Сергеевич сказал, что больше тебя никто не тронет. Окрепнешь чуть-чуть – и хорошие новости узнаешь. Вадима Сергеевича увидеть хочешь? Он спрашивал, можно ли ему прийти.
Наташа покачала головой, движение вышло испуганным. Она попыталась поднести руку к лицу.
— Не на-до…Я та-ка-я…
Первое время к Наташе пускали только на пять-семь минут. Настя с бабушкой только и успевали, что поставить в банку свежие цветы, выложить на тумбочку что-нибудь лакомое. Спросить, как себя Наташа чувствует.
Приходил следователь. Но Наташа и так говорила еле-еле, а ему кроме «не знаю» и вовсе ничего сказать не могла. Ещё с делом разбирались пожарные, но у них на всё был ответ – проводка. Скорее всего, проводку где-то замкнуло. Всегда у них проводка виновата.
А потом Наташа стала вставать. И ей разрешили выходить на крыльцо. В сопровождении. Сопровождать вызвалась, конечно, Настя. Здание больницы окружал сад. Наташа стояла на крыльце и жмурилась от солнца. Возле крыльца были разбиты клумбы А в них пышно цвели рыжие лилейники, любимые настины «рыжики».
Надо было, наверное, подумать теперь как жить дальше. Когда ни кола, ни двора. Когда ничего за душой. Но Наташа стояла, крепко держалась за перила, и смотрела на высокие, как башни облака. Её сейчас уже не должно было быть на свете. Но что-то там в высших сферах вмешалось, повернуло её снова лицом к жизни, сказало: «На! Попробуй ещё раз!» И всё, что она видела сейчас – этот летний день, и все дни, которые ещё будут, она ощущала подарком.
Настя подсунулась Наташе под руку, чтобы помочь ей дойти до скамейки, стоявшей у того конца дорожки, возле калитки. Но щеколда звякнула, калитка открылась, и…
В неё шагнул мужчина, крепкий, с коротко остриженными волосами. А на руках у него был мальчик.
Мужчина стоял и улыбался. А мальчик сосал кулачок, смотрела на Наташу тёмными, как каштаны глазами, и было непонятно — узнаёт он её или нет.
Наташа стояла, смотрела, а потом её рука выскользнула из Настиной, и Наташа опустилась прямо на траву.
Была беготня. Бегали за нашатырём. Суетились две медсестры и санитарка. День клонился к вечеру, врач уже ушёл домой. А Наташу и по щекам похлопать было нельзя – ожоги ещё не сошли.
Сёстры, а больше всех санитарка, ругали Вадима последними словами.
— Это ж надо! Второй день как встала… Ведь её ещё ветром качает…Ведь что вот сейчас будет? Сердце? За Андреем Кузьмичём бечь? Идиот, ты, идиот, а … Посмотри ж на него…
А Мишка хотел полезть на маму, будто и вправду был медвежонком, и собирался вскарабкаться по её халату. Ему не дали.
… — Как вам удалось? – всё-таки Наташе сидеть было ещё пока лучше, чем стоять. Она и сидела в кресле, в холле, а Мишка был заключён в кольцо её рук – попробуй, разожми.
— Бензин, — коротко сказал Дэн, — Какая проводка! Дом поливали бензином.
— Догадаться, кто это сделал, было нетрудно. Вернее, по чьему заказу, — сказал Вадим, — Но я же дал слово. Мы пришли, когда дома была только его жена. То есть, я пришёл один.
—Типа один, — это Дэн.
— Она сказала: «Вы не докажете, что пожар – это мой муж. Его люди. И вообще – это наш ребёнок. И вы тоже не докажете, что это не так. Никаких экспертиз мы делать не будем».
А я сказал: «Нам и не надо ничего доказывать. И экспертиз не нужно. Просто пройдите в спальню». Тут она начала пугаться: «Что? Зачем? И вообще, как это вас пропустили?» А я сказал: «Не бойтесь, мадам, я вообще буду сидеть тут. А вы сходите в спальню и вернитесь».
Она пошла. Я всё-таки не выдержал, пошёл следом. Очень любопытно мне было на все на это посмотреть. А в спальне у них главное – знаете, что? Портрет супруга. Выполненный знаменитым художником. В золочённой раме портрет. И вот висит он над столом…. Такой весь из себя великий артист в чёрном бархате.