Дэн беззвучно затрясся.
— И между бровями у этого красавца – нож. Воткнутый по самую рукоятку.
— Я ведь не один, мадам, — говорю, — И если вы сейчас вызовите кого хотите – хоть полицию, хоть ФСБ… Пройдёт время, о, недолгое время! – и что бы вы ни делали – такой же вот нож будет на этом самом месте. Не у портрета, у оригинала.
Вот тогда-то она побелела, и затряслась. Они же сами этого пошиба, что смогли бы на такое пойти, в это-то они верят – что и другие смогут.
— А вот о том, что нетрудно бывает пройти по карнизу – не догадываются, – вставил Дэн.
Она сказала: «Няня сейчас гуляет с ребёнком во дворе. Забирайте его и уходите. Мужу и я всё объясню. Я позвоню няне, чтобы отдала вам мальчика».
Как видно, забрать Мишку – это была идея её супруга. Типа своих детей нет, так пусть не из детдома, а собственная кровиночка. Мальчишка красивый. Умный. Он им гордился. А жене-то видать это всё поперёк горла стояло. Супруг гулял от неё постоянно. И тут на всю жизнь – такое напоминание: его сын от другой женщины. Не нужно ей это всё было по большому счёту.
К тому же она, правда, испугалась очень.
И сразу пошла за телефоном. А дальше было всё просто. На другой день их шофёр привёз мне все документы. Там чёрным по белому написано, что вы – мама. Так что теперь этот пацан – весь ваш. Но вы не только его, вы и себя берегите. Уж пожалуйста.
**
— Это действительно обдуманное решение? — спрашивал пожилой нотариус.
Сидевший перед ним парень был похож на кого угодно, только не на богатого мецената, раздаривающего дома направо и налево. Он был крепкий, коротко подстриженный, загорелый. На нём была пятнистая куртка, напоминавшая камуфляжную. Казалось, этот человек в дороге. Шёл, шёл, завернул сюда на минутку и сейчас пойдёт дальше.
Пластиковая папка разового цвета была небрежно свёрнута трубочкой и торчала из кармана рюкзака.
— Вы составляете дарственную на дом, на всё имущество, на землю… Всё передаёте Наталье Николаевне Ильиной?
Вадим пожал плечами:
— Ну да.
Мол, есть о чём говорить.
— Но у неё… простите… у неё нет никаких прав, преимуществ перед вашими родственниками. Она не воспитывает ваших общих детей…
— Нет.
— И всё-таки…Простите, — сказал нотариус, — У вас вот тут, в паспорте, прописка... Какая-то городская квартира. Это ведь, я так понимаю, совсем не элитное жильё.
— Однушка в хрущобе.
— И вы, тем не менее…
— Послушайте, — потеряв терпение сказал Вадим, — Мне и этого за глаза хватит. А человек без жилья. Хата у неё сгорела, понимаете? Может, она будет в этом особняке жить. А может, продаст его, и часть денег отдаст, чтобы восстановили, тот старинный дом. Музей бы там сделать…. Мы уж говорили об этом.
Они говорили. И сейчас уже в этих краях мало кто помнил всю эту историю. Тихую семью которая столь же тихо жила в белом доме, стоящем на отшибе в лесу. Пожилую даму с высокой причёской из седеющих волос. Которая была столь близорука, что даже в очках могла заниматься своим любимым делом – вышиванием – не иначе – как нагнувшись к игле, ниткам и расцветающим на полотне розам. И как терпеливо и с любовью учила она сельских девочек, привыкших к простому и тяжёлому труду – учила их создавать всю эту красоту. Которая когда-нибудь сможет стать единственной отдушиной в череде безрадостных дней.
И «барина», который появлялся и вовсе редко, а всё возился – смешной – с древними бумагами на давным-давно забытых всем миром языках. А он жил там – в те времена, в те века… И только вечером порой встречали его на дороге, когда он выходил погулять, чтобы «освежить голову». Памятливый на древние слова, он безошибочно помнил и как зовут всех его деревенских соседей.
—Добрый вечер, Марья Антоновна, — подняв шляпу, кланялся он старой крестьянке.
Где теперь лежат они, в каком чужеземном городе на далёком Севере?
Куда занёс палящий смертоносный ветер гражданской войны и где упокоил их единственного сына? И лишь одна осталась здесь из всей семьи – девушка, почти девочка. С круглым лицом, ласковыми глазами. Посмотришь – и умилится сердце, будто на ребёнка смотришь. Которая, когда её просили помочь, сразу вставала и шла. Которая твёрдо знала, что никому она ничего плохого не сделала и поступать нужно – по совести. Её присутствие незримо чувствовалось здесь.