И правнучка её лучшей подруги мечтала теперь, чтобы в обновлённых стенах белого дома вновь звучала музыка – та самая, которую так любили они все когда-то. Звучала вместо их голосов. Чтобы в комнатах зажигался свет. Чтобы у крыльца цвели сирени, и пионы, и поднимались к окнам плетистые розы. Чтобы вновь приходили сюда дети, и те взрослые, кто ещё верит, что можно так любить, надеяться и ждать.
Денис поднялся, нагнулся над столом, легко ударил ладонью по бумагам.
— Короче, составляйте всё, что нужно. Дарственную. Я подпишу.
— И всё-таки вы сошли с ума, — сказал нотариус, наклоняясь к бумагам.
**
Стоял август. Каждую ночь жалко было спать, потому что ночи волшебные. Они уже стали заметно длиннее, чем в июне, когда день торжествует, когда в половине третьего ночи на краю неба уже обозначается синий след, а к четырём и совсем светло. День почти бесконечен. Нет, августовские ночи накатывались тёмными волнами, которые не спешили отступать.
В саду сладко пахло флоксами и розами – Насте несомненным казалось, что розы имеют отчётливый запах малины. А звёзд было столько, что небо светилось само по себе – без Луны – величественным и торжествующим каким-то свечением. И время от времени – часто – небо прорезал огненный след. Земля проходила через метеоритный поток Персеид.
Вадим собрался уезжать. Решение это он принял неожиданно не только для друзей, но и, пожалуй, для самого себя. К тому же у него самого не было чёткого плана – куда и зачем. Он собрался для начала в Пятигорск, где у него жил приятель («Климат там благодатный, да и спину долечу разными минеральными ваннами»). А потом хотел пешком отправиться по Кавказу: от города к селу, от села к городу, пока ещё так тепло. Пока в тех садах – как в садах райских – зреют большие сладкие плоды, пока можно поставить конечною точкою странствия – море. И выйти на берег, и войти в его воды, прильнуть к ним, как усталый путник приникает к материнским коленям.
Он собирался в дорогу всегда быстро, и рюкзак его обычно был лёгким, полупустым. И уходить из дома он любил на рассвете, когда все ещё спят и впереди лежит целый долгий день. Но все привычки летят к чертям, когда у тебя образуется подобие семьи.
Когда женщина, которую в мыслях ты тоже называешь «бабушкой», встаёт затемно, чтобы нажарить тебе в дорогу пирожков. А отложенные в дорогу вещи уже лежат выглаженной стопкой.
Когда смешная мордочка Тумана просовывается в дверь, стоит тебе сесть на постели. Туман склоняет голову то влево, то вправо, он, как всегда, улыбается, а глаза его, не отрываясь, следят за Вадимом. Видя, что тот встаёт, Туман звонко лает.
— Тише ты, — шипит на него Вадим, — ты же перебудишь весь дом!
А весь дом, оказывается, уже не спит, и все – больше всего – боятся его «прокараулить». И провожать они его идут всей толпой. Только маленький Мишка остаётся дома под присмотром бабушки.
…Околица у Малого Опалёва была символическая. Низенькая такая изгородь, переступить можно. К тому же местами порушенная. И никому в голову не приходило её подправить. Такие красавцы – ворота, заборы – были у каждого почти дома. А эта изгородь, потемневшая, старая… Что она помнила?. Тут они и стали прощаться.
Такая мирная дорога вилась, утекала в поля. А оттуда, из-за полей шла грозовая туча. Светящееся золото сухих колосьев – и свинцовое небо.
— Может, машину надо было бы, — неуверенно сказала Наташа, — Или отложить на денёк, а? Сейчас такой дождище хлынет.
— Это ещё мой дед говорил, хохол, — сказал Вадим, — Колы дождь с утра, надевай свитку, та езжай со двора. А колы дождь с обеду, то никуды не еду.
Он шутил, и всё старался сделать свой голос лёгким.
— Дэн, — позвал он, и худенький светловолосый юноша вскинул голову, — За ними всеми присматривай, ладно?
Дэн кивнул. Он хотел что-то сказать, но не смог. Промолчал. Когда в одиночку остаёшься, это… Вдруг кажешься себе много слабее. Но нельзя было этого показать. И он будто через силу расправил плечи.
А Настя задала тот вопрос, который не решился задать никто:
—Ты же вернёшься? Когда ты вернёшься?
Перед ней он присел на корточки, и положил ей на плечи обе руки. Этот жест был лаской.