— То есть, простите, они домработницу ищут?
— Варвара Ивановна, дорогая… там зарплата будет в два раза выше, чем у вас здесь была. Выше, чем у меня сейчас. Там была женщина, которая следила за домом, даже когда в нём никто не жил, но у неё дочка родила, она уезжает внука нянчить. Говорит, что хозяин хороший…
— Дожили, — сказала бабушка, — То я детям про крепостных рассказывала, теперь сама под хозяина пойду? И с чего бы решили, что из меня выйдет хорошая домработница?
— Да что там надо – с нынешней техникой, — не отступалась директор, — Это ж не как в прежние времена – на речке бельё стирать. У них там одна машина посуду моет, другая бельё стирает, третья хлеб печёт. Ну сейчас же лето, у вас дел особенных нет…Заработаете…
— А осенью? Осенью-то что? Настя как?
— Да вы не спешите-то впереди паровоза. Поедете туда с Настей. Там, мне сказали, у вас отдельный домик будет. Полные сами себе хозяйки. Ребёнок-то у вас что видит? Ничего не видит, кроме здешних трёх дворов. А там речка какая, природа… А если к осени ничего не изменится – ну, уйдёте от этого человека. Почасовиком вам место в школе найдём.
— Хорошо. Подумаю, — сухо сказала бабушка.
И вот теперь они думали вместе с Настей. Такая у них, в маленькой их семье, была демократия.
**
Между домом и липой была тонкая железная труба. На ней висели качели. Все истории выдумываются лучше на качелях, все разговоры легки, когда летишь вверх – вниз, и замирает сердце. Если раскачаться высоко – то спиной улетаешь прямо в ветви яблони. В яблоневый цвет. Мама привозила такое мыло – «Яблоневый цвет». Круглое, красивое, ароматное. У них-то тут в магазине – мыло только брусочками, с острыми краями и резким парфюмерным запахом.
А потом, на смену цветам, зреют огромные яблоки сорта Штрейфлинг. Каждое снимаешь, как подарок. Бабушка с Настей завёртывают их в газеты, и укладывают на полки в чулане, где новогодние игрушки в коробках хранятся. Осенью берёт по паре в школу – для себя и Кольки. Одним таким яблоком целый день бываешь сыт.
А если лететь на качелях вперёд – то в небо. Ноги взмывают к облакам. Облака огромные, похожи на замки, как в мультфильме «Джек в стране чудес». И не страшно взлетать к ним отсюда, из своего двора.. А вот на чёртовом колесе, когда Настю в городе водили на аттракционы, мама зря говорила: «Тихо, сиди тихо…» Настя там просто вцепилась в сиденье. Не своя воля, чужая сила, поднимала её, делала – наравне с небом. И так же легко могла сбросить.
Но сегодня Настя раскачивается, подсунув края платьишка так, чтобы трусики не «засверкали», а Колька сидит, и грызёт стебелёк – не тот его край, который сочный и мягкий – они давно уже перепробовали на вкус каждый листик, каждую травинку, как жеребята. Колька грызёт засохшую верхушку стебелька. Думает.
Всякий отъезд – это исчезновение в других мирах. Вернёшься? Нет?
— Школа-то уж совсем другая будет осенью, — говорит Колька. Неуверенно говорит, не знает, что услышит в ответ.
— Да, до этой школы ещё тысяча лет, — машет рукой Настя.
— Ну, хочешь, я тебя у бабушки отпрошу, чтобы ты у нас жила, пока она там? —предлагает Колька, — Мамка рада будет. Ну, тебе-то что лето гробить? В чужом доме жить… Бабушка, считай, нянькой будет, а ты? За забором, всё лето сидеть, что ли будешь?
Настя поворачивается к нему, брови сдвинуты, губы сжаты в ниточку. Недолго молчит, а потом говорит твёрдо:
— Нет. Я тебе это объяснить не могу. Но меня будто там зовёт что-то…кто-то… Я поеду. Надо мне, понимаешь? Ну, а если вдруг что, если совсем будет плохо, я…нет, не сбегу, я тебя позову.
— А чего тебя зовёт? – спрашивает Колька, надеясь, что Настя затеет рассказывать одну из своих историй, которые интереснее всяких сказок.
Настя молчала.
**
Рассвет постепенно разводил ночь белым молоком тумана. Окно в Настиной комнате было, как всегда открыто, и девочке в полусне, в колебании между сном и явью, казалось, что постель её может подняться и выплыть в окно, и прокладывать себе путь в тумане, подобно кораблю – морскому или небесному. Легкими в достижении мыслились и Луна, которая качалась рядом, как воздушный шар, и звёзды – серебристые, позванивавшие как льдинки.