Да, нынче открыли шлюзы на плотины. Спускали весенние воды. Да, наверное, река уже разливалась, когда я шла сюда. Но теперь невысокие волны уже плескались у входа в пещеру. Река языком заползала внутрь. Но как же узка тропка, ведущая отсюда вдоль гор…Не пройти. Просто не пройти… Она уже вся под водой, а наощупь – это безнадёжно.
Мы с Бароном оказались в ловушке.
Пёс мой не вступал пока в воду – ледяную. Переминался, ждал.
Семихатку по весне заливает полностью. Не так быстро, конечно. Не за несколько часов. Но не выбраться мне сейчас отсюда. А будут искать… Пока догадаются…
И я присела на корточки, обняла белую голову с рыжими ушами. Только два существа на свете могли сейчас помочь.
- Барон - к Саше! Плыви к Саше. Ты доплывёшь - ты же большая сильная собака… У меня нет ручки и листка, написать ему записку, но он умный, он сам всё поймет. Ты только доплыви – хорошо? Позови…
Барон понял команду. Сколько раз мы с Сашей гоняли его вдоль всего пляжа – к спасательной будке! Сколько колбасы было скормлено! Но… вода? Он оглянулся. Заскулил.
- К Саше!
И, повинуясь настойчивому голосу моему, он вступил в воду. Пошёл… Поплыл… Он верно плыл – направо, за мыс. Скоро уже сможет выбраться на берег.
Я пошла вглубь пещеры. Села на камень. Закрыла глаза. Надо о чём-то думать…Меня обступили собаки. Белые, чёрные, рыжие… Наши рыжики…Я ощущала под руками их головы. Тыкались в шею, в щёки их холодные носы. Им не было страшно даже в последние минуты перед Радугой. Отчего же мне? Ведь они со мной… Я сидела и знала, что надо только дождаться…и он непременно будет… он не может не быть… рокот Сашиной моторки.
***
«Инга, привет!
Я уже отвык писать настоящие письма, те которые на бумаге и в конвертах. Но ты сказала, что летом будешь в деревне, где Интернет не водится, и я взялся за ручку. Представляешь, поймал себя на том, что не помню, как пишется буква «ч». Когда нужно было заполнять всякие документы – это за меня делала бабушка. Она в своё время вдоволь намоталась с театром по заграницам, и быстренько написала всё «на пять». Я только расписывался там, где она тыкала ручкой.
Но теперь уже всё позади, и консерватория в Вене «приняла меня в свои объятия». Другие бы спросили меня – нравится ли мне Австрия, где я живу, что успел увидеть?… Но ты всегда умеешь спрашивать самую суть, и, конечно, задала бы один единственный вопрос: «То ли это, что ты хотел?»
Инга, я не знаю! Для кого-то из моих знакомых по музыкальному миру, не было бы иной цели, кроме того, чтобы учиться как можно хорошо, и остаться в Европе. Преподавать где-то здесь, выступать, а в Россию ездить разве что с концертами. А я не знаю – моё ли это?
Между тем, мне живётся здесь легче, чем многим студентам. Родные сняли квартиру, и мне не нужно думать о хлебе насущном.
Ровесники мои вынуждены подрабатывать, чтобы не сидеть впроголодь, и иметь какие-то карманные деньги. Я же могу сосредоточиться только на музыке. Думаю, это оправдывает себя, так как преподаватели оценивают мою игру уже достаточно высоко. Из России нас тут немного, и все – после музыкальных колледжей, после школы – я один. Но у нас были отличные преподаватели, у них было, что взять. И программа впереди такая интересная, что просто восторг.
Тем не менее, мне трудно. Я учу немецкий язык. Языки мне даются легко, я прилично знаю английский и французский, но немецкий начинаю с нуля. И когда я в кафе заговорил с однокурсницей по-английски, она как-то так презрительно фыркнула через плечо, и сказала, что преподаватели велели говорить со мной только по-немецки, чтобы я быстрее погрузился в языковую среду, и на другом языке она мне отвечать не станет. И так всё другое вокруг, всё чужое, а теперь, я ещё и без языка. Я, конечно, выучу немецкий, но в том, что люди все здесь такие правильные, так жёстко следуют указаниям – во всём этом для меня тоже чужое. Чуждое. Мне кажется, такой человек и музыку до конца понимать не может. Ведь искусство – это всегда любовь, а любовь – это всегда милосердие.
И когда я играю, уже вечером, у себя – и для себя, мне так жаль, что здесь никто не умеет слушать так, как ты, Инга. Мне этого очень не хватает… Только ты будто живёшь в той вещи, которую я играю. И то же самое видишь, что и я. Помнишь, как мы вместе увидели лунную ночь в романсе Гомеса? Мне не хватает тебя, Инга.»
Я сложила письмо и засунула его обратно в конверт, густо заклеенный марками. Письмо я читала, сидя на полу. В нашем доме нет другой мебели: стены, пол и спальники. Уже месяц я живу в деревне, вместе с археологами. Нам дали заброшенный дом. В нем две комнаты. В одной живем мы – студенты и я. В другой преподаватели с кафедры археологии: Риза Салихович и Наталья Петровна. У них же стоит плитка, на которой дежурный готовит обед, пока все на раскопках. Сегодня дежурю я. Варить надо целое ведро еды – каши или супа, а плитка такая слабенькая, хорошо, если за два часа вода закипит. Я раскочегарила плитку и жду, пока нагреется, а в ожидании ещё раз перечитала письмо.