Немного приподнявшись, он увидел, что американец уже ничком лежит на соломе. Еще один, вертикально падающий снаряд, пробил крышу риги, она рухнула. Будто чего-то ожидая, Мамонт смотрел туда. Сквозь солому просачивался молочно-белый дым. Все гуще и гуще и вдруг сразу почернел, солома вспыхнула.
Взрывы приближались, с нарастающей частотой. Брызги жидкой грязи ударили ему в лицо и спину — уже бегущему. Что-то — Мина? Снаряд? — шлепнулось рядом в дряблую почву, будто тяжкий камень. — "Не взорвалось", — успел подумать он, наконец, упал в заросли, пополз, прячась за ствол дерева.
Оказывается, снова очутился в очередной чаще фикусов — высоко над головой висели гроздья зеленых плодов. — "Опять бегу. Это становится однообразным", — Попытался отереть свисающими листьями грязь с лица. Внутри, будто он проглотил что-то противное, оставался страх — непомерный, не умещающийся в него. Оказывается, как легко он мог умереть. Легко и естественно. Удивительным стало то, что сейчас он жив. До этого, наблюдая чужую смерть со стороны, очевидным казалось, что так будет всегда. Это возвращались мысли.
Звуки разрывов с пулеметной частотой уходили вдаль. Кому-то казалось, что он преследует этими взрывами его, Мамонта, бегущего в глубину леса. Может, этот кто-то даже мысленно видит его, мечущегося там в бессмысленном усилии обогнать снаряды.
"Хрен вам", — пробормотал он. Уже казалось, что он сознательно применил хитроумный прием, остановившись здесь, на краю леса. И раньше приходилось убеждаться в этом — ,когда очевидных, логичных, решений нет, нужно выбирать нелогичные. Как ни странно, это часто помогало.
Выглянув из-за дерева, увидел, как в центр широкого черного круга, оставшегося на месте риги, одна за другой методично падают мины. Мины взрывались, едва касаясь земли, разбрызгивая грязь. Осколки волнами падали в траву, иногда шуршали здесь, среди листьев. Мамонт нагнулся, чтобы подобрать свою новую винтовку и тут почувствовал, как что-то жестоко хлестнуло по ноге. Там вспыхнула горячая боль, будто внезапный ожог. Поспешно захромал куда-то сквозь закопченные кусты, сполз в горячую яму, наверное, вывороченную снарядами. Ссадина ниже колена сочилась яркой кровью.
"Ну вот, дождался, наконец", — С усилием, — как можно туже, перевязал ногу разорванной майкой. Жгущая изнутри боль обманчиво унялась, сменившись острым покалыванием.
Какое-то время на ходу он опирался на, подвернувшуюся и непонятно куда направившую его, изгородь, но изгородь быстро закончилась. Все сложнее было не обращать внимания на пламя, горящее внутри. Несерьезная сначала боль с каждым шагом становилась сильнее. Сейчас ощущалось, как на ходу давит изнутри на кожу что-то вроде сместившегося осколка кости.
"Проклятый осколок железа давил на пузырь мочевой… — Мелодия песни, которую он часто слышал в детстве, все крутилась в голове. Слова забылись прочнее. — "Пузырь мочевой" — а дальше?" Ненужные воспоминания сыпались откуда-то эпизодами, мелкими деталями. Горел внутри очаг боли. Набирал яркость послевоенный рынок в городе. Вонь городской реки. У ворот безногий с баяном, будто куль картошки, поставленный на тележку на подшипниковом ходу.
"Судя по сохранившейся в голове мелодии, это пелось с большим пафосом… Проклятый осколок железа… Ну да, это же мотив "Варяга". Что там дальше?" — Было еще что-то про некого штабного писаришку. Кажется, он не знал тогда, что это значит, кто такие "писаришки", чувствовал только, что народ мерзкий, ничтожный; писаришку презирал, а инвалиду сочувствовал. Не сомневался тогда, что безногий рассказывал о собственном приключении, но вот потом оказалось, что о том же поет какой-то другой инвалид, а потом и вовсе целый — с обеими ногами…
Нога мешала, будто назло, немощно путалась в траве. Боль пробивалась изнутри жгучими вспышками, лопались тлеющие нервы. Он окончательно решил, что нога сломана, даже мысленно видел эту треснувшую кость и ощущал, как трещина все шире расходится с каждым шагом. — "Как же там было дальше? Залез под кровать за протезом… — Неудачно сделанный шаг — от дикой огненной вспышки он будто ослеп. — А там писаришка штабной…"