"Мои оказавшиеся жалкими вещи", — Окурок обжигал губы. Он будто предал эти, верные ему, невинные предметы, оставил на глумление кому-то.
Двинуться сейчас — означало опять растревожить, немного притихшую, тлеющую боль. Он напрягся, заранее пытаясь парализовать ее каким-то усилием воли.
"Овеществляюсь, — Он даже заторопился, будто пытаясь кого-то обогнать. Почему-то больше всего было жалко старинный стаканчик в виде русского сапога. — И еще пожалуй?.."
Были еще круглые очки с темными стеклами и блестящей оправой пресловутого "желтого металла", вдруг даже действительно золотой. "Очки богатого слепца", как он их называл. Из всего только их почему-то не было жалко.
"Комплекс Акакия Акакиевича," — Душа вещей. Выжившие вещи, прошедшие с ним до конца. Сейчас он мысленно выбирал, будто заказывал, какой-то минимум их, уцелевших, скрепя сердце, сокращал воображаемый этот прейскурант. Вдруг оказалось, что, благодаря этому жалкому имуществу, он занимал какое-то место в материальном мире. До этого живя, оказывается, только пресловутой духовной жизнью.
Попытки внушить самому себе, что его чулан может еще и уцелел были бесполезны. Ощущение опаздывающего, вернувшееся откуда-то из цивилизованного прошлого, постепенно тускнело. Идти становилось все труднее — нога перестала сгибаться совсем. — "Все, я не на ходу, — Он остановился; боль вытеснила все, ворочалась, скручивая что-то внутри, горело лицо. — Тело, как непосильная обуза. Когда же это кончится?"
Сырой лесной сумрак вокруг. Где-то звучат вопли птиц. Во всем этом лесу нет механизма, предусмотренного для его, Мамонта, спасения. Дальше наткнулся на одинокий подсолнух, семечек в нем не было — в последний раз он проверил это неделю назад. И мысленно сразу приблизился к дому — оказалось, что был к нему ближе, чем ожидал.
Пошли хорошо знакомые, исхоженные, истоптанные места. Водяной буйвол, или, как его называли здесь, корейская корова, брякая жестяным колокольчиком, ходила невдалеке, вдоль зарослей. Равнодушно двигалась, жуя побеги бамбука. Маленькая, отчаянно худая коровка. — "Еда?"
Ствол его винтовки был направлен на жалкий ребристый бок, покрытый коркой высохшей грязи. Держа палец на спусковом крючке, он ощутил, как легко и одновременно тяжело — почти невозможно — превратить эту корову просто в кусок мяса, нужный ему сейчас. — "Нет, не нужный,"-решил он, сразу ощутив облегчение.
"Вот так и жил, никогда не мстил животным… Птицам, рыбам. Мухам даже", — Еле ковыляющий Мамонт уже с полчаса брел через эту поляну. Неестественно медленно приближалась какая-то, лежащая впереди, тряпка, теперь показавшаяся знакомой. Оказалось, что это его одеяло, которым он когда-то так гордился, втоптанное в землю. И дальше — его родное, сырое уже, тряпье, разбросанное в лесу. — "Ну вот, так я и думал…" — Сейчас он понял, что слышит шум ручья. До чулана было совсем близко. Сжал зубы, напрягаясь для усилия, которое почему-то считалось последним.
Крыльцо зияло свежим, выщербленным пулями, деревом. Да, здесь побывали и побывали уже давно. Сунув голову в дверной проем, он ощутил нежилой запах сырости, волглого тряпья — сразу ошеломил хаос. Крыша провалилась внутрь, там, впереди, — темно. Зачавкало под ногами, пробираться пришлось сквозь, свисающую сверху, мокрую солому. Опрокинутый стол, все, что было на нем, — на земле, растоптанное, раздавленное. На плите — горшок с плесенью внутри. В разломанной им лепешке — тоже плесень, какая-то экзотическая, серебристо-черного цвета.
За открытым окном — Нет, не открытым, выбитым — двигалось что-то живое. Большой попугай проворно переступал по ветке вниз головой. Впервые он видел попугая так близко. Серый жако с комичным румянцем, повернувшись профилем, глядел на него, блестя черной бусиной глаза. Почему-то именно сейчас накатило совсем невыносимое отчаяние. Высунув американскую винтовку как можно дальше в окно, Мамонт выстрелил почти в упор. На мгновение, оглушенный и ослепленный выстрелом, все же ощутил теплую кровь на лице, увидел разлетевшиеся перья, обезглавленную тушку, улетающую куда-то в заросли.
Костер, разожженный им перед хижиной, выделил совсем маленький, освещенный для него, мир. Вокруг — первобытная опасность. Все более явно, что там, в темноте, стоят враги и молча глядят на него. Себе он внушал, что не обращает на них внимания, отгонял эти фантазии.
"Фантазии ли?.. А вот дать себя зарезать, как Борис и Глеб, — реальный религиозный подвиг," — Вытянув ногу, осторожно разматывал повязку. Оказалось, что под ней колена уже не было. Незнакомая, чужая будто, нога распухла и оплыла, оказавшись теперь гладким лиловым цилиндром. Долго смотрел на свежее уродство.