— Теперь ходим, выпрямившись, — сказал Мамонт. — Выпрямились, наконец… Я говорю, по морю соскучился.
"Догадались же чем заняться. Воевать. Вот дураки-то."
— …Ты молодой, не понимаешь, — о чем-то говорил Кент, похоже Чукигеку. — Вот говорят, город мечты. Я во многих городах побывал. И везде одно и тоже в глаза бросается — быт. Смотришь, везде все бегают, собственным существованием занятые. Каждый город, оказывается для быта, для жизнедеятельности. Вот думаю, единственное исключение, наверное, — Венеция. Только на Венецию надеюсь. Однако, интересовался я, там жить дорого. Город маленький и в величину не растет. В общем, тебя не пустят…
— А вот возьму да побываю там… Когда-нибудь, — слышался Чукигек. — Хоть бы посмотреть. Что за город такой, где жизнедеятельности нет…
Впереди замаячил Козюльский, длинный и сутулый, издалека в своей плоской кепке похожий на кривой гвоздь. Стало заметно, что из обрывков сетей, собранных ими по всему острову, он соорудил длинную запруду и теперь терпеливо ждал их.
— Вот я иногда думаю, — зачем-то заговорил Мамонт, — если бы мне довелось жить тыщу лет или там пятьсот, тяжело бы среди людей пришлось. Люди меняются, как в кино, а ты все прежний, древний, для других непонятный, чужой совсем. Так я бы тогда к морю пошел жить. Море, оно всегда одинаковое, и для всех всегда свое, будто родина. В крайнем случае в плаванье можно пойти от такой жизни дурацкой. Плаванье оно тоже во все времена одно, одинаковое. Я когда службу во флоте на авианосце проходил, часто об этом думал. На палубу не выпускали, даже в иллюминатор не разрешали глядеть. Сидишь, сидишь в кубрике, как в тюрьме. Тараканы кругом кишат, носками воняет, кругом одни и те же рожи прыщавые: романтика, бля. Работа и трюм. Как во времена Магеллана или викингов каких-нибудь.
Козюльский встречал их, сидя на песке, возле своей запруды.
— Ну что, рыба пришла? — почему-то вспомнил Чукигек.
— Какая еще рыба? Рыба умнее вас оказалась, — с неудовольствием ответил Козюльский. — Американы приходили. Капитан с Цукерманом и переводчик еще. Давно вас ждут.
— Что им надо теперь на нашем острове? — пробурчал Демьяныч.
— Там они, на берегу сидят. Да вон гляди, под грибом, — Козюльский поднялся. — Ладно, не стойте, начальство ждет.
— Что за токовище опять устраивает? — недовольно твердил Демьяныч. — Глист в обмотках.
— Может в Америку сейчас позовет? — бодро высказался Чукигек.
— Ага, прямо на электростул, — отозвался Кент.
— Или опять медали будет раздавать?
— Пусть раздает, наказ выполнен.
— Хоть в Америке настанет, наконец, и для нас нормальная жизнь, — опять твердил Чукигек.
— Все может быть. И в Америке жить можно, в мире чистогана. Не очень хорошо, но можно. Если особо не задумываться над смыслом жизни.
Мамонт почему-то вспомнил, что именно здесь, на этой тропинке, он видел мизантропов — это, когда те впервые ночевали на острове и варили раков там внизу, у берега. Сейчас из-под грибка, стоящего на этом месте, вышел кто-то низенький, незнакомый и большеголовый, смотрел в их сторону.
— А это что за мухомор? — недовольно спросил Демьяныч.
— Кореец какой-то, не из местных, — отозвался зоркий Кент. — Похоже, немного переводчик.
— Квадратный башка, как краб, — ухмыльнулся Тамайа.
Ближе незнакомец оказался сильно пожилым корейцем в английском колониальном шлеме и коротких штанах из матрацного тика с похожим на носок полосатым бесформенным галстуком. Икроид выглядывал из-под грибка — обрубка пальмового ствола с крышей из пальмовых листьев. Мизантропы, будто зрители в античном амфитеатре, стояли и сидели на склоне.
Мамонт смотрел в узкое, как лезвие топора, лицо Икроида, костлявое, бледное даже здесь. — "Случайно выживший ребенок. Судьбоносец." Тот почему-то кривился: как будто высокомерно и одновременно смущенно.
— Видал, капитан, одержали. Не ожидал от нас? Для себя старались.
— Мы резко действовать привыкли, — кричали на склоне. — Наотмашь.
— Не позволим кому попало нас из жизни выдавливать. Всем, кому захотелось.
— Хеллоу, капитан, — заговорил Мамонт. — Поздравляю с наступившим нормальным днем. Как говорится, жизнь вносит свои коррективы. Положение теперь у нас не катастрофическое, а просто плохое. Докладываю: враг бежал, потерь больше нет. А ты, старик, чего молчишь? Переводи, раз ты переводчик.
Старик-кореец почему-то промолчал, с высокомерной неторопливостью он одел очки, старомодные, в круглой черепаховой оправе, в руках у него появилась какая-то бумага. Наконец, сделал шаг в сторону мизантропов, оглянувшись на Икроида, заговорил незнакомым тоненьким и звонким голосом: