— Мы убивать плохие люди, — заговорил Тамайа. Он почему-то не перевязывал свои раны. Страшные порезы на татуированном, а сейчас еще измазанным йодом теле затягивались блестящим розовым мясом.
Сейчас канак возился с брошенным черными пулеметом, тот стоял здесь на толстом, прочно забитом в камень, железном штыре. Уверенно копался внутри, вытащил какую-то железку, попытался выпрямить в ней что-то, сначала о камень, потом даже зубами. Наконец, захлопнул крышку и сразу загудел, запел победную песнь. Мамонт уже слышал переводы подобных. Кажется, этой тоже.
"Белые люди для войны покорили много железных демонов,
Тамайа тоже покорил маленького тяжелого демона.
Сейчас я тащу его, он сидит у меня на шее."
Судя по тому как только что канак привычно и ловко возился в механизме, это выглядело кокетством или непонятной иронией по отношению к ним, белым. Мамонт сомневался, так ли уж он верит в своих богов и демонов.
Тамайа показал пальцем вниз:
— Когда другая война, здеся не было деревья. Только бетон, ангар и японцы. Потом джунгли съели все. Сейчас люди опять пришли сюда воевать.
— Давно пришли, — пробормотал Козюльский. — Только заметил?
Мамонт присел на корточки у края обрыва. Рядом с корейским поселком поднимались дымы, вокруг погребальных костров двигались люди в белом: все еще продолжали умирать раненые. Где-то далеко хлопнул выстрел, еще один. После последнего боя черные затихли, их будто вовсе не стало на острове. Иногда только слышались эти непонятные выстрелы.
— Черные коров блудных валят, — сказал Козюльский. — Бьют без расчета, не нам, так хоть себе бы оставили.
Корейцев в поселке и вокруг него почему-то стало больше чем обычно. Потревоженный муравейник.
На берегу на пальмах, будто обезьяны, сидели корейские дети, ползли по стволам. Женщины с винтовками за спиной копались в грязи, оставшейся после прилива, складывали найденное в корзины. На суше стоял караульный.
Корейский Шанхай и берег рядом с ним был теперь обнесен колючей проволокой. Из длинной траншеи торчали стволы пулеметов, там шевелились головы в касках.
Посреди поселка рядом с большим брезентовым шатром тяжело шевелился гигантский флаг Красного Креста. У берега теперь постоянно стояла самоходная баржа с таким же крестом. После этого последнего боя сразу появилась свободная связь с берегом, в Шанхае появился госпиталь, а у мизантропов — бинты и йод. Откуда-то взялся даже паром, почти непрерывно он ходил между островом и материком. В Шанхай везли и везли лекарства, одежду, консервы.
Тюки тонких местных ватников, набитых морской травой, лежали даже здесь, в качестве сидений. Сейчас все мизантропы были одеты в них, будто в единую форму. Исчез и гнилой пиджак Козюльского, вопиющий даже для этих мест.
— Недавно смотрю, — опять заговорил Козюльский, — кто-то у ручья сидит, в сапогах, фуфайке трофейной. Бреется, ножик в воде полощет. Подхожу спокойно, точно- черный. Сидит, смотрит на меня. Ну, я его штыком тюк и все… Мордой в воду. Больше бриться не понадобиться. Разведчик, видать, их был.
— Хорошо, что был, — сказал Пенелоп.
— Гуляют теперь по лесам. Отдыхают, — произнес Кент.
Миноносец черных опять куда-то исчез. Кажется, стоял где-то за пределом видимости, за этим вот горизонтом. Только сейчас Мамонт понял, что черные здесь остались отрезанными, сами по себе.
— Бросили их, — сказал он.
— Надолго не бросят, — отозвался Демьяныч. — Поглядим… — добавил он что-то неопределенное.
— Теперь взялись уговаривать, чтоб уехали, — заговорил Козюльский. — Сильно.
— Куда? В бомжи? — спросил Демьяныч.
— Сулят подъемные, компенсацию любыми деньгами. Хоть тринидатскими долларами. Большую валюту дают.
— Езжай, — произнес Кент. — Теперь увезут куда хочешь, руби избу, живи. Не знаю вот устоят ли, усидят ли здесь корейцы. Без них нам не выжить.
— Говорят, они вовсю эту компенсацию получают, — заговорил Чукигек. — И очень хорошую. Довольны.
— Да, очень необидная. Вон, Тамайа тоже получил, — сказал Кент. — Теперь думает: уехать- нет. Меня с собой зовет. Так что могу не в бомжи, место жительства есть: райские острова. Похоже, и люди там хорошие, канаки или маури что ли.
— Езжай, — перебив его, равнодушно сказал Козюльский. В его голосе не слышалось осуждения. — Будешь как здесь рыбу ловить с Тамаркой да с его родственниками-неграми, купишь табачную лавку, как хотел. Посмотрим, может и мы за тобой в разные стороны.
— Никуда не уедем, — будто распорядился Демьяныч. — Здесь будем жить. Будем жить все равно.