Большое открытое пространство. Поле все не кончалось. — "Чем? Неужели ни один мудак не видит?"
"Ну и как теперь?" — Сознание сопротивлялось реальности, отчего окружающее казалось ненастоящим, будто еще один сон. В голове один за другим рождались планы спасения, все нелепее и нелепее: панические судороги, замороженного будто, мозга. Вот черные вереницей заходят во двор Аркадия и один за другим проваливаются в яму из-под вина. Может еще и плавают в прокисших заплесневевших остатках. Каким чудом сохранившихся? Ну, может в скопившейся дождевой воде. Почему-то разыгралось воображение. Появляется обезьяна Псоевна с лопатой и засыпает беснующихся в бочке черных землей.
"Землею… Даже мечты будто ненастоящие, рисованные. Мультфильм какой-то. — На краю поля показалась крыша дома Аркадия. — Вот и осуществление мечты. Накликал."
Дом приближался, будто вылезал из-под земли. Мамонт давно не был здесь; рядом с домом появилось новое крыльцо, белеющее свежим деревом. Потом стало видно, что окна выбиты, зияют чернотой, все заметнее — дыры в крыше. Пулевые, хорошо знакомые Мамонту, и еще какие-то, разные.
Сразу стало понятно, что Аркадий там, у себя, — черные отсюда, издали, стали выкрикивать угрозы. Теперь, не торопясь, вразвалку, с Мамонтом на веревке, они шли к дому, вразнобой стреляя из автоматов. Черные были заметно пьянее чем раньше: по дороге выпили, наверное, из захваченных у мизантропов запасов.
В стенах стремительно появлялись черные дыры. От досок крыльца летели щепки. И совсем внезапно из черного окна хлестнуло длинное малиновое пламя, вдогонку запоздало прозвучал выстрел.
— Ложись! — крикнул кто-то. Но все уже лежали. Мамонт тоже. Как будто прямо над его головой взвизгнула картечь. Где-то там показался Аркадий, упал прямо рядом с разлетающимся от пуль крыльцом, вытянув перед собой длинный пулемет: тот, из которого он стрелял у скалы.
Низко, показалось, едва не задевая, полетели с той стороны светящиеся пули. Уткнувшийся лицом в землю, Мамонт успел увидеть, что это не испугало и не успокоило черных. Перебежками они двигались вперед, стреляя на ходу, мелькая между летящими пулями. Один, приподнявшийся выше чем надо, вдруг замер и бескостно обрушился на подогнувшихся ногах уже в качестве никому не принадлежащего тела. Поднялась бешеная стрельба, запредельный слитный грохот: все громче и громче. Черные стреляли отовсюду, растянувшись по всему полю, не задумываясь о пределах возможностей человеческого уха. Сейчас Мамонт слышал, как их много, больше, чем он думал.
Он лежал, зажав уши ладонями, ощущая лицом холодную землю и гладкие ростки арахиса в ней.
— Чего разлегся, урод! — Черный дернул за петлю. — Пошел!
Дорогу заслонил другой черный, он стоял на одном колене с американским гранатометом на плече. Там, далеко, граната влетела в окно, выбив остатки рамы. Дом содрогнулся, внутри полыхнул красный свет.
Оказалось, что черные уже идут, не пригибаясь и не торопясь. Никто теперь не стрелял. Они устало брели вперед, к дому. Там, внутри, быстро разгоралось пламя, над полем стелился дым.
"Сразу наповал… — слышалось впереди. — Теперь еще и Расстригина убили."
Рядом с убитым стояли несколько черных, бессмысленно смотрели на него. Конвоир Мамонта тоже остановился, бросив веревку. Достал из кармана бутылку виски, кажется хотел что-то сказать, но только махнул рукой в сторону дома и присосался к горлышку. Мамонт, прижав к груди веревку, двинулся вперед вместе с другими.
Мертвый Аркадий лежал в луже, вцепившись в землю руками так, что жидкая грязь выдавилась между пальцами. Тельняшка почернела от крови, только сбоку где-то оставалось полосатое пятно. Не отрывая от него глаз, Мамонт прошел мимо, зачем-то шел вперед, в наполненный дымом двор. Здесь суетились, сновали по сараям и пристройкам, из разгорающегося дома тоже что-то тащили. На Мамонта даже не оглядывались. На месте бочки была большая дыра, никто в нее не падал, не проваливался. На ходу он заметил, блестевшую там, высоко стоящую воду. Перед ним была дверь в сарай, там — мрак.
Здесь буднично пахло соломой и навозом. Мамонт наткнулся на какую-то металлическую сетку, сел рядом с ней на корточки, сидел, оглушенный тем, чего совсем не должно было быть.
"Оказывается, мы только считаем себя взрослыми, пытаемся здесь играть вопреки всему, пока не сталкиваемся с событием из подлинной, не из нашей жизни…" Мысли исчезли, любые мысли казались сейчас лишними и нелепыми.