Пунктирные линии пуль вслепую двигались над помойкой. Шлюпка там, вдалеке, тряслась и подпрыгивала от их ударов. Черные замерли, будто исчезли, за своим камнем.
Сдвинуться с места, выбежать из этого убежища было тяжело, как-то сложно, будто прыгнуть в воду с обрыва.
"Это я вам марионетка? Меня на веревке водить? Меня под свою дудку заставили плясать? — Бормоча что-то матерное, Мамонт бежал по совсем открытому месту. Сумка висела на шее, непоместившиеся гранаты он нес в охапке, прижав к груди. — Сейчас вам моя реакция!"
Подымаясь и спускаясь по кучам мусора, среди изломанных ящиков, бочек и чего-то еще, он пробирался к скале с черными у подножия: "К Камню рвусь. Если прямо сейчас не застрелят, тогда все… Что все? Я вам устрою." На бегу он пытался согнуться пониже; сумка, болтавшаяся на шее, билась о землю. Было что-то ненастоящее в том, что его еще не заметили и не убили, тем более в том, что он сам способен поубивать этих, под скалой.
Наклонная поверхность скалы — куда больше и неровней, грубей, чем он ожидал. Какое высокое и открытое место. Мамонт упал грудью на свои железки. В неестественной близости от него, за краем обрыва, — опять голоса черных и даже будто запах сигаретного дыма. Оказывается, руки все таки дрожали. А ведь он совсем забыл о страхе, о том, что нужно бояться. Достав из-под себя гранату, Мамонт, наконец, кинул ее в говорящие кусты и тут же, не дергая за кольцо, другую. Взрыв! Черный дым стремительным скачком взлетел сюда, вверх. — "Успел!" Вырвал кольца сразу нескольких гранат, кинул, спихнул еще несколько вниз сапогом. Взрывами вырвало куски зарослей, в лицо ударило теплой землей. Проглотив дым, вытряхнул гранаты из сумки. Несколько покатилось вниз по склону. Кидал еще и еще, потом с другого края камня. Последние раскидал в стороны, в заросли.
Возвращался слух. Он понял, что звук стрельбы со стороны укреплений изменился. Оказалось, сюда, стреляя куда попало и петляя среди изломанных ящиков и редких помойных зарослей, бежало множество людей в знакомых ватниках. Доносились крики корейцев. Корейского языка Мамонт не знал, но уже отличал его от других. Среди ватников — свои лица: Козюльский и вроде бы Чукигек. В лесу замелькали убегающие черные.
— Убедительная победа, — похвастался Мамонт. Голова была будто залита кипятком после сегодняшней бессонной ночи. Он достал недокуренный окурок сигары и замер, будто задумался, глядя на него.
— Да уж, герой, — как будто согласился Козюльский. — Гляжу, Мамонт смотрит вниз с камня, голову свесил, а черные сзади с обеих сторон лезут. Ты чего не стрелял?
Мамонт чуть было не сказал, что стрелять было не из чего, но вовремя догадался промолчать. Над головой раскачивались закопченные листья пальм. Он и еще Козюльский с Чукигеком сидели на каких-то ящиках на шанхайской улице посреди покинутых корейских фанз. Фанзы- без окон и дверей, зияли черной пустотой внутри. С самоходной баржи невдалеке цепочкой спускались корейцы, каждый с мешком цемента на спине. Это разоренное и одновременно кипящее суетой место сейчас казалось парадоксально спокойным и надежным.
— Пришлось гранатами поработать, — запоздало ответил Мамонт. — Штук десять черных завалил.
— Там их и не было столько, — возразил Чукигек, глядя на вереницу корейцев-докеров. — И для кого стараются, таскают? Черным что ли оставлять собираются?
— Ночью еще одного из винтовки достал, — добавил Мамонт. — Вы-то бежали в ужасе.
— Я и винтовку, фузею твою отбил, — заговорил Козюльский. — С тебя магарыч.
— Да ладно, сочтемся, — принужденно произнес Мамонт.
— Удивительное дело, как они-то не застрелили тебя, дурака, — добавил Козюльский. — Видать, живым надеялись взять, истерзать чтоб. Со всех сторон уже окружили. Ну ты и попер! Пьяный что ли был? Хорошо, что я в Шанхае по делам оказался. Еле успел поднять людей. Как пошли колхозники- сразу черных смело, и раненых побросали. Лихо корейцы в атаку ходят- молодцы! Любят это дело. Вроде чего им стараться- головы подставлять? Все равно скоро отходят… Ну чего ты, Мамонт, смотришь? Отчаливают. Уже и день назначен. Снова на смену черный миноносец придет.
— Опять! — заметил Чукигек. — Приходит-уходит.
— А может и к лучшему, — помолчав, опять заговорил Козюльский. — К лучшему, что черный корабль прибыл. Теперь хоть опять у себя дома ночевать будут. Оказывается, хуже нет, когда они, вроде нас, по лесам партизанят.
— Я тоже надеюсь, теперь перестанут по ночам приходить, будить, — сказал Мамонт. — Вы-то разбежались тогда, а меня уже расстреливать повели…