Обычный его кирпичный загар сошел, лицо Козюльского сейчас было желтоватого цвета, будто топленное молоко. Все это вокруг могло считаться прояснением, только сегодня слегка утих бесконечно продолжавшийся ливень. Под ними и вокруг возникла какая-то новая неузнаваемая местность. Посреди большого, вдруг появившегося, там внизу, болота — зеленые, металлически блестящие, спины водяных черепах. На лугу, среди потемневшей зелени, — повсюду белеющие, равнодушные к дождю, цапли. Новое болото сливалось с брошенными корейцами, вспучившимися и размываемыми дождями, рисовыми полями.
"Чеки", — вспомнил Мамонт.
Посреди чеков неподвижно стоял, погрузившийся в грязь и будто завязший там, буйвол. Чудом уцелевший, наверное, последний на острове.
Они спускались к ручью — к "речке", как его в последнее время все чаще называли. Козюльский — впереди, скользя боком по грязи.
— Целый день башка кружилась, — говорил он что-то, — руки холодели, а тут чувствую — как схватило! В башке потемнело, все закружилось, как упал, как покатился вниз по грязи, только в речке и очнулся. Оказалось, живой. Думал, инфаркт, нет — обморок простой. Сходил, бля, за улиткой.
Пенелоп шел за ним, опираясь на карабин, как на посох.
— Когда лягушкой меня оглушило, — наконец отозвался он, — когда оглушило, значит, я подумал, что уже умер. Показалось, что я в какую-то яму провалился, будто руки поднял, а надо мной уже метра четыре ямы этой. В такое короткое-короткое время, в сотую, может тысячную даже, долю секунды все это увидел, почуял. И тогда такое самое последнее отчаяние охватило, еле успел подумать: "Ну все."
Лицо Пенелопа было в свежих розовых шрамах от осколков прыгающей мины-лягушки. Половину этого лица перекосило как после паралича. Один глаз на этой стороне был постоянно полуприкрыт. — "Веко висит", — как выражался Пенелоп. Он лечился на материке и вот недавно вернулся, хотя его никто уже не ждал.
Появилось, будто ориентир, давно знакомое Мамонту растение: пучок каких-то мясистых, вертикально торчащих, листьев — похожее на кактус, но без колючек. Как он уже знал — единственный экземпляр здесь, на острове.
"Хоть его жри."
— Фуража не хватает, — сказал он вслух, не узнавая своего охрипшего от простуды голоса. — Как тот баркас подожгли, последний, после этого никто к нам не ходит. Совсем жрать не стало.
— Еще и схрон тот, еще довоенный, черные нашли, — отозвался Козюльский. — Нашли и взорвали. По всему острову консервы разлетелись. Я их еще долго ходил-собирал, как грибы. Патроны везде — уже зеленые, негодные.
Стал слышен ручей — шум бурной разлившейся воды. Под ногами появился мусор: мокрые окурки, обрывки газет, деревянный корпус знакомого матюковского граммофона. Мамонт подобрал конверт — некогда письмо какому-то Яковлеву из Нижнего Тагила. Они с черными практически по очереди ходили к этому ручью.
Появились мостки, деревянные, из настоящих хороших досок. Недавно черные все здесь благоустроили, как выражались местные, "оборудовали". Ручей вытекал теперь из импровизированной трубы: минометного ствола. Под ним был выкопан маленький бассейн, чтобы можно было зачерпывать воду ведром.
— Вот здесь я черного штыком заколол, — сказал Козюльский.
Мамонт вспомнил, что тоже недавно наткнулся на черного — увидел одного, сидящего под кустом и хлебающего кашу из жестяной банки.
— А я вот не стал убивать, — высказался Мамонт вслух… -Зачем? Теперь уже какой смысл.
"Не поможет," — подумал он.
— Хоть на материке от вас отдохнул, — заговорил Пенелоп. — Теперь там все меня знают. Уже в магазине стали скидки делать и на базаре не обсчитывают. Хорошо жил. Все там про вас спрашивают, интересуются… Скоро третью годовщину отпраздную, как здесь дурака валяю, — добавил он. — Война уже год. Сегодня ровно один, я запомнил. Никогда не думал, что так долго дергаться сможем.
— Жрать хочется, — мрачно пробормотал Козюльский.
— Ничего, терпи. Все равно жизнь уже кончается.
— И это называется жизнь?
"Утешайся тем, что сейчас лучше того, что будет. Потом будет еще хуже, — подумал Мамонт, но ничего не сказал. — Есть ли смысл говорить, если заранее знаешь ответ."
— Ну где они, куда делись? — заговорил он. — Заготовители эти? Добытчики, блин? — Он сам услышал в своем голосе истерическое нетерпение, будто скоро все обязано было закончиться завершением трудов: едой. Остальные мизантропы, как в прежние времена, отправились на корейские поля и сейчас бродили где-то там.
Возле ручья, от которого отошли трое мизантропов, что-то шевельнулось. Мамонт резко повернулся. Черепаха, вертикально вытянув шею, с тревожным любопытством смотрела в их сторону.