— И дождь какой-то не такой, — прервал, наконец, общее молчание Кент. — Разве дожди такие должны быть.
— А я вот скучаю по зимам, — сказал Пенелоп. — Сейчас вспоминаю, снег он ведь не только белый. Он разноцветный бывает. Красивый.
"А я и дождь, и зиму, и вообще всякие уродства в жизни ненавижу, — мысленно возразил Мамонт. — Скоро все это прекратиться, абсурд не может продолжаться вечно. Абсурд — равновесие неустойчивое. Вот чем только прекратиться? Ясно чем, но все же любопытно, как конкретно: интересны детали близкого будущего."
— Победа — торжество негодяев, — зачем-то произнес он вслух. "Кажется, стал понимать, что это значит."
— Совсем не обязательно прав тот, кто победил, — неожиданно отозвался Демьяныч. Он с привычным автоматизмом сворачивал в самокрутку клочок конверта Яковлеву со своей эрзац-махоркой. — Победил и вроде может делать, что хочет. Имеет право. Я такое видел. Нет, не имеет. Побежденные иногда лучше победителей бывают. Вроде, выходит, им и стыдиться нечего.
— У каждого свои интересы, корысть своя, — заговорил Пенелоп. — У тех тоже внутри за свое болит. Люди не хуже нас. Только враги.
— Какие они враги, — странно высказался Демьяныч.
Этим утром, еще во сне, он ощутил, — что-то изменилось. Потом понял, что дождь кончился. Наконец-то можно было выйти- хоть куда, куда угодно. Утром в их логове особенно отчетливо, безнадежно чувствовалось где он очутился. В полумраке проступали очертания предметов. Их не надо было видеть, он знал каждый. Вещи износились и состарились за время его жизни на острове. Потерявшие значение песочные часы, последняя выжившая книга с выдранными страницами, там- висящий плащ, похожий на незнакомого человека. А это что? Мизантроповское знамя, его в последнее время использовали, чтобы снимать горячие кастрюли с примуса, им же укрывались вместо одеяла к недовольству Демьяныча.
"Как ненадежно устроена жизнь. Нам бы не отнимать ее друг у друга, а дарить, дарить, наперегонки, чтобы успеть что-то еще исправить, уложиться в отпущенный срок."
Цокали капли, падающие с крыши, с тупым звуком бились о днище ведра, будто кто-то монотонно повторял: "Ты! Ты!"
Сегодня было и незаметно, что наступило утро: серое, мглистое, с этими редкими, падающими сверху, каплями.
"Черный день все не наступает, только каждый день все темнее и темнее."
Только выйдя из их логова, Мамонт почувствовал, как там воняло. Замахи скопились, слежались за те десять дней, когда они не выходили наружу.
Опять в голову пришло, что человек более неприятен в своем физиологическом быту, чем, допустим, кошка. Совсем уже некстати он подумал, что может поэтому боялся жениться снова. — "Не потому, что мне неприятна женщина, а потому, что я сам боялся быть неприятен ей."
Он стоял за порогом их навеса. Особенно свежий сейчас ветер мягко толкал в лицо. Земля и потоки воды повсюду стали одного цвета, серовато-желтого.
Сзади возился Демьяныч. Он просыпался еще ночью, вздыхал и ворочался в темноте, не желая вставать и беспокоить других. Сейчас старик долго, не торопясь, доставал какое-то лекарство, хрустел упаковкой. Наконец, сунул таблетку в рот, сердито, как будто даже с вызовом, взглянув на Мамонта.
"И откуда взял? Вроде ты давно без таблеток обходился, жаловался, что не осталось."
Постепенно начинали шевелиться другие мизантропы: невнятно бормотали, переговаривались в глубине логова.
— "Сигареты "Прима". Моршанск. Пятый класс, — медленно, будто только что научившись, читал Пенелоп. — Уже похоже на жизнь. Ну и покурим! Пока еще не вымерли здесь все.
— Теперь не вымрем, — непонятно высказался Чукигек. — Хватайте. Кент ночью притащил, много.
В глубине логова возникало, непонятное Мамонту, радостное оживление.
"Что за подъем жизни?"
— А где он, Кент? — задал Мамонт ненужный вопрос.
— В засаде, — коротко ответил Чукигек. Засадой сейчас называли одинокое ночное бдение где-нибудь в лесу во избежание разминирования черными проходов в минных полях. Выходит, дождь кончился давно ночью, внезапно, а Кент проявил неожиданную для себя инициативу- отправился их охранять.
— Теперь и тушенка настоящая есть, — довольно бормотал Пенелоп, перебирал, рассматривал банки, жадно затягиваясь "Примой". -А я уже думал, навсегда жратва кончилась.
Банка оказалась скользкой от смазки. Мамонт приставил к ней штык-нож. Эти банки будто сами по себе возникали в последнее время, в самые критические моменты, по одной- по две штуки и вот сегодня неизвестно почему словно обвалились сверху.
"Обмен веществ свое берет", — Мамонт не смог сказать заранее припасенную фразу, торопливо глотая мягкое мясо, пахнущее лавровым листом.