Пятница молчал.
— "Кого хотели убить? Самого меня. Одна душа осталась и ту отнять хотят!"
Эмалированная, в цветочек, кастрюля на костре постепенно чернела от копоти. Пятница отваривал побеги бамбука, чтобы они лишились горечи.
— "Что-то знакома мне эта кастрюля, такую же я у себя замечал… Вот, Пятница, сколько уже жить не разрешают, а я все живу. Такой вот непослушный."
Мамонт сбоку смотрел на медленно жующего Пятницу, на его непроницаемое лицо. На голове старика была одета некогда модная на острове панама из газеты, гонконгской, с цветными иероглифами. Вблизи иероглифы казались похожими на рассыпанный накрошенный укроп. Плоский профиль, выпуклые веки, слабо натянутая, провисающая внутрь от худобы, кожа.
— "Здесь раньше много пятниц было. Черных таких, маленьких. Перебили их в войну… Вот стал сам с собой разговаривать, и удивительные вещи иногда теперь от себя слышу. Лучше стоять в стороне от людей, важно только с какой стороны. Предпочтительнее всего — сверху. Нам, мизантропам, не грозят некоторые разновидности неприятностей, смерти даже. Я, например, никогда не помру на похоронах какого-нибудь Сталина. Не люблю толпы и не полез бы туда, тем более добровольно."
Оказалось, что в песке у ног Пятницы стоит початая бутылка. Пальмовая водка "Тодди". Пятница налил остатки в опустевший корпус из-под манометра и теперь медленно пил, цедил сквозь сжатые зубы.
— "Здесь нашел?"
Пятница молчал, не отрываясь от своего сосуда. Пил, не говоря ни слова, потом сразу лег на бок и закрыл глаза.
— "Заснул? — Мамонт достал ломтик жаренного кокоса из стоящей в песке скорлупы, ощутил неуместно кондитерский вкус. — Ты мизантроп еще хуже меня. Убежденный."
Он даже расслышал невольное уважение в своем голосе.
"Теперь гляжу на солнце вместо часов. Всего лишь полдень." День тянулся неестественно долго после бессмысленно раннего пробуждения, здесь, где его не торопили никакие дела.
Сегодня, очень рано, Мамонт услыхал как кто-то неосторожно шумно идет по лесу и уже засел у тропы с револьвером. Невероятно, но оказалось, что это Пятница. Он сразу заметил, притаившегося за деревом, Мамонта, остановился, что-то забормотал высоким гусиным голосом.
— "Это ты, оказывается, — отозвался Мамонт. — Решил посетить? Не ожидал. Ну что, похмелялся сегодня?"
Пятница вроде бы повторял одну фразу и изображал в воздухе что-то невидимое, разводил руками и будто сыпал на землю несуществующее зерно.
— "Чего это ты от меня захотел? Нету, нету у меня, — на всякий случай чего-то отверг Мамонт. — Ты слишком здесь не ходи, не гуляй, тут мины везде."
Старый кореец продолжал разыгрывать свою пантомиму: изображал, как сыплет что-то в рот, подобрал кастрюлю, стоявшую на примусе, и стал сыпать это же невидимое туда. Постоял, молча глядя на Мамонта, потом повернулся и вместе с кастрюлей двинулся назад, ушел.
"Соль, — запоздало догадался Мамонт. — Совсем по-соседски. Артист! Мимики и жеста… Где-то у меня водилась она, соль, — И глядя на гнилую кучу пальмовой соломы. — А я-то думал, что навсегда закончились все дела. Тут попробуй найди."
Добыча соли из-под этой соломы и доставка ее Пятнице заняли полдня. Значительное по нынешним временам событие. Весь груз соли, серой, перемешанной с золой, уместился в один чей-то старый носок.
Пятница издали был слышен по плотничьему стуку топора. Потом вдалеке, у моря, показался и он сам, худая, но широкая, от этого похожая на плоский каркас, фигурка с тоненькими ручками-ножками.
"В прошлом уходит от берега лодка
Зеленого берега с белым бычком
Жизнь разделилась на две половины."
"Стихи, — на ходу думал Мамонт. — Стихи, они, — концентрация всего, что есть в литературе. Их любят сравнивать с вином, но это не точно. Выдержанные годами и все равно — не вино. Стихи — эссенция. Коньяк, вот. Коньяки стихотворений."
Будто вспомнив, что торопиться в этой новой жизни нелепо, он остановился. Опять был виден другой берег:
"Должны, должны меня там героем считать. Кем же еще. Там я, конечно, уже личность легендарная, мифический герой. Может уже песни сочинили. Как про Че Гевару. Вот бы услышать… Один я остался, знающий кто я такой.
Он был воплощением банальности
В эту больницу ходил, заподозрив триппер
А здесь подобрал копейку
И здесь, и вон там.
А вообще-то там ведь люди. А я не люблю людей."
Оказалось, что Пятница разобрал и без него разваливающийся дощатый сортир. Когда-то Нагана установил его здесь для отдыхающих хиппи. Из ветхих щелястых досок уже стало появляться какое-то сооружение, похожее на ящик, а еще больше — на просторный гроб. В доске, которую обтесывал Пятница, Мамонт угадал весло. По нему стало понятно, что начатое сооружение — это лодка.