— Все называй, — заговорил капитан, — возраст, клички, пути миграции. — Теперь он сидел за столом, слюнявя пальцы, медленно перебирал листы в какой-то папке. — Вот ты кто?
— Мамонт я, мизантроп местный. — "Из тех, кто не смешивается с толпой", — добавил мысленно.
— Сам Мамонт?
— Да, сам.
— То есть непосредственный, не заместитель, никто? — Капитан пододвинул к себе советского вида граненный графин, налил воды.
— Стопроцентный. Так сказать, местный Робин Гуд, принц воров, — Мамонт ухмыльнулся, хотя ему вовсе не было смешно. — Ну что, приметы сходятся? — неестественно бодро произнес он. — Лысый, ростом невелик. Бороду бреет.
— Живете где?
— В шалаше.
Мамонт заметил, что капитан крупными буквами вывел у себя на бумаге — "БОМЖ".
— Имел я дело с представителями вашего племени, с бомжами, часто попадаетесь, — Капитан все время пил воду из графина, стакан за стаканом. — Сколько шуму из-за тебя в конторе было, беготни. Одних выговоров… А паспорт где?
— А паспорт у гражданина Цукермана, — неожиданно для самого себя ответил Мамонт. В этот момент он почему-то не сомневался, что такой паспорт обязательно появится где-то там в нужный момент. — Только он американский у меня. Я теперь гражданин Соединенных Штатов, все-таки, Америки. Что, не знал? У меня даже медаль Конгресса вроде есть где-то.
Мамонт не любил врать кому-либо, он вообще стеснялся манипулировать людьми, но сейчас напрягся, чтобы осилить неприязнь к себе — это был особый случай. Его вранье могло чем-то помочь и, кажется, неожиданно помогало.
Капитан, не скрываясь, явно, нахмурился, скривился, достал пачку "Шипки", закурил. Вопреки традиции Мамонту он сигарету не предлагал. Опять налил себе воды из графина, не торопясь, выпил, зачем-то откусил от лежащей на столе луковицы. Мамонт вдруг понял, что это не вода.
— Семейное положение? Семья где? — мрачно спросил капитан.
— Круглый я совсем. Круглый то есть сирота. Сын только есть где-то. Сейчас уже вырос. Когда видел его в последний раз, он уже залпом выпивал трехлитровую банку "Солнцедара", — Кажется, кривая улыбка так и приросла к его лицу. — А вообще-то я прошлое плохо помню. Наверное, психика сопротивляется, чтобы опять плохого не ощущать, организм не мучить.
— Это ты что, за ради смеха говоришь? — насторожился, с подозрением спросил капитан. — Может шутишь сейчас? Решил, здесь можешь шутки шутить!
— Знаю за собой этот изъян. Да, остроумный я. Такие мы, мизантропы. До сих пор, до вас, мы здесь как раз собрались, чтобы шутки шутить. Вы, черные, помешали.
Неопределенное течение времени. Медленные мысли: сколько его прошло, как давно он сидит здесь после того допроса? Дней пять или недели две? Он потерял счет времени.
Мамонт ощупал непривычную еще, длинную и уже переставшую колоться, щетину. Здесь, в глухой железной каюте оставалось одно: слушать мир вовне. Появление звуков было событием. Особо безнадежно было ночью, и сейчас радовало то, что еще не было отбоя, еще можно что-то услышать, под дверью горит полоска желтого электрического света. В квадратном иллюминаторе даже мелькнула какая-то звезда; ненадолго, быстро исчезла. За дверью шаркали шваброй. Дневальный ворчал: "Вот бы этого, генерала засраного, заставить палубу драить. Сколько дней сидит там, отдыхает. Балдеет, блин."
Мамонт теперь различал многих матросов по голосам, знал их по фамилиям и кличкам. Этого, невидимого с шваброй, по фамилии Давилов и по кличке Клоп, он слышал чаще всего и почти видел его в воображении. Почему-то маленьким, с блестящими шустрыми глазами-смородинами.
Был здесь такой Марягин со странным для здешних условий прозвищем Моряк, Титаренко по кличке Титька — этот тоже легко возник в воображении. Вчера Мамонт слышал как на вечерней поверке вызывали по фамилиям. Оказалось, воображаемые черные не совпадали с реальными. У одного обнаружились две клички — два человека стали одним. А кличка Кислотный оказалась не кличкой, а настоящей фамилией. Скудные упражнения для мозга.
Возникло состояние, когда он был должен ничего не делать, ни о чем не думать, просто сидеть и смотреть в никуда. И оказалось, что он не приспособлен к этому. Существование становилось невыносимым. Остро хотелось избавиться от этих железных стен.
"Вот бы сбежать, — мысленно сказал он. — Но как?.. Сбежать невозможно и жить здесь невозможно. А вот живу." В голове всплыло старинное слово "алкать". Это он алкал избавиться от всего этого.
"Когда-то Чукигек предлагал этот корабль из гранатометов обстрелять. Все посмеялись над ним и я тоже. А вот действительно бы догадался сейчас кто-нибудь: стрельнул бы да залпом. Вдруг и получилось бы и продырявили эту галошу. Чтоб села она на мель. Не догадаются. Не дождешься от идиотов.