Но его никто не слушал. Под ногами, как крабы, ползали пьяные, хватали за ноги.
Он пихнул кого-то в спину — неожиданно легко этот кто-то упал. Перешагнув через бесчувственное тело, Мамонт, почему-то стараясь идти прямо и твердо, двинулся на шатких ногах к лесу.
— Тверской фарцовщик Афанасий Никитин ходил за три моря, — громко толковал кто-то сзади. — Ходил, ходил и дошел до царства обезьян…
Потное тело охватило прохладой.
"Пей с луноликой, — почему-то скакало в голове. — Водка — яд, но в ней намек… Нас, пьяниц, не кори. Когда б господь хотел, то ниспослал бы нам раскаянье в удел…"
С звериной свободой ударив струей по каким-то невидимым во мгле лопухам, он задрал голову к небу с расплывающимися звездами.
"Это всего лишь мы, господи. А я твой наместник на острове, мелкий Бонапарт и обезьяний царь. Видный политический деятель."
Издалека доносились крики, уханье и визг.
"Это мы, дети твои, играем… Слышь, господи? Где ты там? Играем здесь, в местных кущах."
— Эх, аукнусь! Эх, откликнусь! — донесся чей-то крик.
"Слышишь, орут?"
— Если говорить о тебе, не к ночи ты, конечно, будь упомянут… — доносилось с берега. Опять крик: И ты, гад, стоишь на пути человечества к счастью!
— Ты нуль, приближающийся к абсолютному! — возмущенно доказывал кто-то. — Понял? Здесь и зарылась собака. Как говорится.
— А у тебя рот, как куриная жопа, — упорно повторял другой.
— Правильно! — вдруг согласился обзываемый. — Спасибо на добром слове. Выпьем!.. Пей, пей. Дядя Семен! Я тебя так уважаю, что, если ты заснешь, я тебе и во сне водку в рот лить буду. Не пойми меня правильно…
Мамонт залпом допил остаток из бутылки. Сознание сразу погасло. Кое-как он еще осознавал, еще видел, как вся орава голышом прыгала в черных волнах океана. Потом упал, споткнувшись, горькая волна накрыла его. Едва не захлебнувшись, Мамонт вынырнул на поверхность. Мокрый и почти протрезвевший, побрел к костру. Мимо, с визгом пробежала половая, закидывая в сторону ноги. С жадным вниманием Мамонт успел заметить по-мужски худые узловатые ноги, маленькую грудь с черными сосками. За ней прыжками мчался Пенелоп, кривой, бородатый, словно сатир, настигающий нимфу. Белое гипсовое тело женщины мелькнуло в лесу, издалека раздался и утих треск сучьев и смех.
Мамонт выхватил из коробки бутылку и швырнул ее в костер.
— Прекратить блядство! — заорал он.
Бутылка оглушительно лопнула, в небо метнулось синее пламя.
— …И будет торговля женщинами, — донесся откуда-то голос Кента. — Составить состояние… Это и есть мой черствый кусок клепп, — произнес он почему-то с немецким акцентом.
Мамонт вдруг, неожиданно для себя, захохотал, запрокинув голову; упал на четвереньки. Корчась на песке, вспомнил, как давно не смеялся. Так, ухмылялся — много лет…
Он проснулся, грубо облитый кем-то водой, лежал, не в силах протестовать. Перед глазами торчала из песка полузасыпанная черная бутылка виски — ,однако, в мучительной недосягаемости от протянутой руки.
"Один. Одинокий, как вишенка в бокале", — всплыло что-то странное в покореженном мозгу.
Накрыло второй волной.
"Прибой!" — понял он. Цепко ухватил бутылку, пополз куда-то. Та оказалась открытой, он глотнул, разбавленное океанской водой, пойло.
Вдалеке, из леса торчала тонкая накренившаяся мачта с обвисшим парусом.
"Так далеко от берега?.. Откуда? — смутно подумал он. Очнувшись, сел, ощущая фантастическое количество алкоголя внутри.
Женщины вдвоем сидели на качелях, между двумя пальмами, пели тоненькими голосами. Дальше двое собирали, разбросанные при крушении катера, бутылки. Один- Пенелоп, второго узнать было невозможно — так он был покрыт песком.
Покрытый вдруг закричал голосом Кента:
— Смотри, смотри, что американ делает. Бряцаешь оружием, гад!
Мамонт увидел американский корабль в неестественной близости от них. На палубе и на берегу кипела муравьиная суета.
— Пойти посмотреть на оскал империализма? — сомневался подошедший Кент.
"Эх, не встану!" — Мамонт встал на ноги, и сразу же закружилась голова, какая-то тяжесть потянула назад, будто на спину повесили стальную плиту.
"Безумный день. Или еще утро? Безумное утро?"
Он двинулся к лесу, ощущая глубокую слабость в ногах. — "Сотрясение костного мозга?" — пришла в голову еще одна нелепая фраза.
Не дойдя до леса, Мамонт свернул за пальму.
"Из всего лексического состава языка тех индейцев только и остались слова "место, где мы все опьянели." Пять слов, — успел подумать Мамонт. Поднявшаяся изнутри, из желудка, судорога скрутила его, связала в узел, будто выжимая. — Не приняла душа."